Неточные совпадения
Польский говор слышался повсюду, и к лицам, заговаривавшим в публичных местах, театрах, ресторанах, цукернях и огрудках (загородных садах) по-русски, относились
если не совершенно враждебно, то крайне пренебрежительно, — над ними прямо глумились даже ресторанные гарсоны, очень хорошо понимавшие по-русски,
что оказывалось тотчас же при получении хорошей платы «на чай», но притворявшиеся непонимающими и заставлявшие русского, или, по их выражению, «москаля», по часам ждать заказанного стакана кофе, не говоря уже о кушанье.
Последнее обстоятельство было бы, впрочем, с полгоря,
если бы супруг не находился почти безотлучно около своей законной половины, а ее чрезвычайно симпатичный голосок и врожденный шик, который она умела вкладывать в исполняемые ею неуклюжие, часто коробившие откровенным цинизмом ухо «русские шансонетки», были источником его благосостояния. К чести супруга следует сказать,
что другие стороны, кроме артистической, не входили в его определение доходности супруги.
— Весь Петербург… — злобно проговорил Савин. —
Если хочешь, брат, знать, то меня иногда приводит в бешенство именно то,
что «весь Петербург» может соглашаться с этим… И зачем снята она в этом костюме.
— Нет, я не ощущал… Может быть, потому,
что Анна Александровна танцует в кордебалете, в массе, а, следовательно, устремленные взоры толпы не сосредоточены на ней одной, хотя с тобой я почти согласен, мне Аня доставила бы большее удовольствие,
если бы бросила сцену, но она об этом и слышать не хочет.
Сохранилось в полной силе,
если можно так выразиться, «нравственное крепостное право» или лучше сказать все,
что было в нем, то есть в подчиненном отношении, хорошего крестьянина к хорошему помещику, идеально-правового, основанного на их взаимной пользе, барин, как интеллигент, вносил в темную массу знание, как капиталист, давал беднякам деньги, а крестьяне платили ему работой.
— Золотая, но горячая голова!.. — восклицала восторженно Фанни Михайловна. —
Если умная, хорошая женщина сумела бы взять его в руки, он был бы прекрасным мужем, я в этом более
чем уверена.
—
Что же тебе от меня надо?.. Вексель я,
если бы и хотел купить у тебя, не могу, так как его нет…
Оказалось,
что если бы он не был на службе, то давно был бы выслан из Петербурга. Конечно, теперь все забыто, но случись какой-нибудь казус после отставки, которую Савин ждет со дня на день, ему всякое лыко поставят в строку и вышлют, «куда Макар телят не гонял», вышлют без разговоров.
— Пожалуй,
что и так… Потому,
если насесть на него, он двести рублей даст… Характеру-то у меня только нет.
Он надеялся,
что его красноречие, подогретое искренним чувством к избраннице его сердца,
если не убедит отца, то смягчит его,
что останется надежда убедить его возобновленным разговором через несколько дней.
— А
если вы женитесь без его позволения…
Что будет за это вам? — вдруг спросила она.
— Я думаю,
что,
если бы вы женились и все было кончено, дядя в конце концов простил бы вас… Он добрый…
— Я и не надеялся на согласие… Я думал,
что я сумею его убедить исподволь… А теперь я последую вашему совету… Женюсь и, приехав с молодой женой сюда, упаду к его ногам…
Если его не тронут мои мольбы, то тронет ее красота, я в этом уверен…
—
Если бы ты не был влюблен в эту Маргариту Гранпа, она, может быть, раздумала бы ехать учиться и ее чудное сердце отдано было бы тебе… Я материнским чутьем догадываюсь,
что она любит тебя.
— Все это так, но… Надеюсь, впрочем,
что если он не вернется в Петербург, то его же не потащут в Пинегу из родительского дома?..
Цены заламываются всеми этими артистами страшные, но пугаться этого не следует, а надо предложить десятую часть просимого без всяких церемоний и вы, наверное, купите,
что желаете, особенно
если набавите самую малость.
— Простите, но я не верю вам, Анжелика, мое чувство так сильно, так бьет наружу в моих взглядах, в жестах, в тоне голоса,
что не надо и хваленой женской проницательности, чтобы догадаться, к кому стремится мое сердце в течение последних двух недель… Впрочем,
если женщина не хочет видеть, она не видит…
Если чувство человека ей противно, она делает вид,
что не замечает его…
— Все это я хорошо знаю, графиня, но я в принципе против брака, не дающего, как вы сами знаете, никаких гарантий на счастье… Мое предложение любимой девушке я мог бы сделать на более прочных основаниях любви и логики… Я человек свободный, с независимым и даже,
если хотите, хорошим состоянием, имею около сорока тысяч франков дохода…
что позволит мне жить безбедно вместе с той, которая меня полюбит и согласится сделаться подругой моей жизни.
— Я должна предупредить вас,
что я кругом должна,
что мне верили только в надежде на выход моей дочери замуж за богатого человека, который заплатит мои долги, так
что,
если Анжель согласится на ваше предложение, я ставлю вам в условие уплатить мои долги, которых у меня много…
В нем она писала,
что если он любит ее дочь и хочет получить ее обратно, то пусть приедет в Милан и положит в банк на ее имя пятьдесят тысяч франков, без
чего она его не допустит к своей дочери.
«
Если не удастся познакомиться в пути, — продолжал он развивать эту мысль далее, — то я остановлюсь в той же гостинице, где остановится она, и познакомлюсь на водах,
что бывает всегда нетрудно».
Безрассудно,
что я говорю вам это, зная,
что вы принадлежите другому, страшно богатому человеку, с которым, конечно, в денежном отношении я соперничать не могу, но я не в состоянии был сдержаться и не излить вам мои чувства, и
если эти чувства найдут хотя какой-нибудь отголосок в вашем сердце, то вы не скроете его от меня, скажете мне, согласны ли вы бросить вашего барона для меня и быть моей.
— Барона Шварцредера я не люблю, и
если живу с ним, то потому только,
что надо же мне жить с кем-нибудь, раз я попала на эту дорожку. Я на нее была увлечена примером моей сестры и моим легкомыслием, — вздохнула она.
Если внимательно вглядеться, из-за
чего так безобразно, злостно и бесчестно разрушается семейная жизнь, то увидишь,
что в громадном большинстве случаев это происходит из-за сезонной шляпки, из-за модного платья, выезда на бал, вообще, из-за мелочей и пустяков.
Даже Корнилий Потапович Алфимов, встречавший его почти ежедневно во время своего утреннего следования в низок трактира на Невском, где в отдельном кабинете он неизменно продолжав отделывать свои дела, почтительно снимал перед ним картуз и даже в помышлении не имел,
что Вадим Григорьевич не человек, а один шиворот, как он,
если припомнит читатель, определил его несколько лет тому назад.
А
что если он с позором выгонит ее после первых же ее слов?
— Поздно! — прошептала она. — Уж
если вошла, надо довести дело до конца… Будь
что будет!
— Извините меня. Я, быть может, покажусь вам очень странной, чтобы не сказать более… — начала дрожащим голосом Мардарьева, — но мне подумалось,
что если человек счастлив, то ему хочется, чтобы как можно более людей были также счастливы.
Маслов понял,
что,
если бы он даже продолжал настаивать не говорить ничего о Савине Маргарите Максимилиановне и Анна Атександровна дала бы ему слово, она все равно не сдержала бы его — не была в состоянии это сделать.
Ему так было в эту минуту искренно жаль Савина,
что он даже с радостью подумал,
что не беда будет,
если красавица Гранпа и перенесет несколько неприятных минут при признаниях Горской.
Бронзовый цвет лица, с правильными тонкими чертами и нежным румянцем, несколько приподнятые ноздри изящного носика с маленькой горбинкой и изящно очерченные алые губки, верхняя из которых оттенялась нежным темным пушком, розовые ушки, в которых блестели крупные бриллианты и, наконец, иссиня-черные, воронова крыла, волосы, густая и, видимо, длинная коса которых, небрежно сколотая на затылке и оттягивавшая назад грациозную головку своей обладательницы — все это делало то,
что Маргарита Николаевна невольно останавливала на себе внимание с первого взгляда, поражала своей,
если можно так выразиться, вакханической красотой.
— Об этом не беспокойся… Сюда он не явится, а
если осмелится, то будет иметь дело со мной… Но
чего же он хочет? Денег?
—
Если вам надо видеть Маргариту Николаевну, то можете уйти, с
чем пришли… Вы ее не увидите…
— Я сейчас удираю в Москву, а тебе напишу,
что и как делать. Ради Бога не плачь,
если не хочешь меня видеть под арестом… Будь мужественна. Мне дорога каждая минута.
Если бы мы не боялись опережать события, то мы сказали бы,
что эта ошибка имела на его последующую жизнь еще более роковое влияние, тем более,
что в настоящее время это было поправимо.
— А вот,
если вы вчерашний початый графинчик на стол поставить прикажете, рюмочку выпью… Отменная это у вас настойка… На
чем только не расчухал…
«Где он? Куда отправился отсюда?
Что если в Руднево? Уж он был в Туле, — Савин узнал это. —
Что если он добьется свиданья с Маргаритой, или встретится с нею, подстережет ее и расскажет ей о Насте… Нет, Петр зорко будет следить за тем, чтобы не подпустить его на выстрел к Рудневу. Он дал ему строгую инструкцию», — успокаивал себя Савин.
Вдруг у Савина мелькнула мысль,
что будет очень странно,
если его застанут спокойно сидящим и смотрящим на пожар своего дома из окна.
— Кроме того, ты должен дать честное слово,
что не будешь горячиться и преследовать ее после свидания,
если оно не приведет к желанному результату и
если она не пожелает к тебе вернуться… Вот все ее условия.
— Кроме того, она меня просила вас предупредить,
что если вы ее будете беспокоить и требовать эти деньги, то она будет вынуждена обратиться за защитой к высшей администрации и
что господин де Грене ей в этом поможет… Вот и все.
— Нет, не шутя, расскажите мне,
если можете и желаете,
что вас довело до такого состояния… Мне это очень интересно.
С иностранцами всегда поступают строже,
чем с французами; против них принимается всегда высшая мера пресечения, так как французское правосудие ничем не гарантировано в случае,
если обвиняемый скроется и уедет за границу…
Помещения эти очень грязны, в них нет даже скамеек, так
что арестованные должны стоять на ногах,
если не желают садиться на грязный пол.
Дело в том,
что если бы он отправился поездом, то приехал бы в Роттердам заблаговременно и застал бы отходящий вечерний поезд в Антверпен, поехав же на пароходе, он приехал в Роттердам в одиннадцать часов ночи, после отхода всех поездов в Бельгию, и ему пришлось ночевать.
На другое утро, обдумав,
что делать, он решился идти продавать булавку, а в случае,
если не удастся, заложить ее в ссудной кассе.
Николай Герасимович был вполне уверен,
что Мадлен,
если не приедет сама, то, во всяком случае, вышлет ему денег и часть вещей, которые находились у нее, но к его удивлению, прошел день, другой и он не только не получал перевода, но даже ответа на посланную телеграмму.
За булавку, заплаченную в Лондоне тысячу шестьсот франков, ему давали только триста, четыреста, не более, так
что Савин не знал
что делать,
если бы его не осенила прекрасная мысль.
«Действительно, о
чем она до сих пор думала — ей именно надо идти на сцену, у нее все данные для успеха, у нее есть и талант, она будет работать, особенно
если под его руководством», — неслось в ее уме.