Неточные совпадения
По истечении девятого дня со дня смерти князя Владимира Яковлевича к его сестре
стали делать так называемые «визиты соболезнования». Княжна Александра Яковлевна принимала выражения сочувствия с видом холодной грусти, без тени смущения, с величайшей «корректностью», выражаясь любимым словом московских великосветских гостиных
того времени.
Граф Станислав Владиславович благоговейно относился к религиозности своей доверительницы и ничем не нарушал ее стремлений к небесному. Это ему было
тем выгоднее, что к числу «земного» относились и капиталы, и доходы княжны Баратовой, над которыми он в очень скором времени уже
стал полновластным распорядителем.
На
том месте, где стоит теперь Донской монастырь, стояли в оборонительном порядке русские войска. Памятуя заступление Богородицы в битве Куликовской, с верою в душе, обнесли, по приказанию военачальника, с синклитом духовенства, икону Пресвятые Богородицы вокруг
стана и поставили ее в полотняную церковь святого Сергия под хоругвь царскую.
Поляки возликовали, и вместо
того, чтобы действовать с удвоенной энергией, они возложили все свои надежды на Турцию, больше прежнего
стали держаться выжидательного положения и вели войну вяло. Наступило нечто в роде затишья, очень выгодного для русских по малочисленности их сил.
— С год
тому назад, — так рассказывала Марья Петровна, — повздорил отец Илларион с капитаном Мамонтовым, Иваном звать;
стал его муж упрекать в беспутстве,
тот не вынес, да его и обругай…
Все его мысли были о
том близком уже теперь дне, когда он наконец
станет настоящим солдатом.
Марья Петровна с работницей
стали вносить одна за другой незатейливые, но вкусные яства
того времени. Горшок щей, подернутых янтарным жиром, гусь с яблоками и оладьи с вареньем составляли меню этого обеда на солдатском новоселье.
Затем она лишь на мгновенье подняла глаза на Александра Васильевича и окинула его таким взглядом, что
тому жутко
стало.
Обо всем этом и думал Александр Васильевич, стоя на часах в Монплезире. Он решил в своем уме, что при первом отпуске в город увидится с Глашей и добьется у нее объяснения ее странного поведения. Увидится и добьется во что бы
то ни
стало.
— А особенно тяжело мне
стало, когда увидела я, что человек, которого я вдруг ни с
того ни с сего всей душой полюбила — сама сознаюсь, хороводить его
стала, заигрывать — поддался, а сперва и приступу не было. Поняла я, что опять красота моя телесная службу мне сослужила. Как, подумала я, отдаться мне ему, моему касатику, мне, нечистой, опозоренной. Точно по голове меня тогда обухом ударили. Убежала я от него и хоронится
стала. Ан бес-то силен — сюда пришла.
Александр Васильевич на свободе присел к столу и
стал читать. Занимаясь, он нет-нет да и вспоминал о Глаше, о проведенных с нею в роще часах, о
том, как она доехала, но вскоре усилием воли он заставил себя сосредоточиться на книге, которая лежала перед ним, и читал до «зари», по прибытии которой и лег спать.
Для него это было нужно, как нужны были научные занятия; перед ним в неопределенной дали светилась едва видимая точка, дойти до которой он задался во что бы
то ни
стало.
Не
стал бы он тратить время на самообразование, если бы не сознавал твердо, что без науки самому храброму офицеру трудно сделаться искусным офицером; что природный дар без образования если и может быть уподоблен благородному металлу,
то разве неочищенному и неотделанному.
Но если бы даже эти
статьи на самом деле были переведены,
то они все-таки имеют цену для характеристики нашего героя, указывая на направление его мыслей, выражающихся в словах Монтесумы и Александра.
Наезжал к отцу в Кенигсберг на короткое время и Александр Васильевич, который продолжал служить при Ферморе и лишь в конце 1761 года получил новое назначение, уже вполне боевого характера. Несмотря на свое почти пассивное и лишь в редких случаях чрезвычайное незначительное участие в делах против неприятеля, Суворов-сын успел все же несколько выдвинуться из ряда. Его знали и ценили многие, в
том числе и генерал Берг. Получив в командование легкий корпус, последний
стал просить Суворова к себе.
Тот тоже несколько раз осенил себя крестным знамением и, поклонившись в пояс иконам, присел на край и
стал вертеть в руках свою шапку.
Оба княжеские дома
стали в короткое время очень близко друг к другу. Это не осталось незамеченным московскими светскими кумушками, и
те разнесли об этом весть по всем светским гостиным, где даже заговорили о сватовстве еще тогда, когда о нем не было и речи.
Фонтаны самых причудливых форм, великолепные мраморные и бронзовые статуи украшали цветник и парк и делали поместье князей Баратовых одной из
тех затей русского барства, которые
становятся впоследствии историческими памятниками.
Первый год выездов с неизбежными треволнениями и далеко не регулярной сравнительно с прежней жизнью отразился на и без
того слабом здоровье княжны Варвары Ивановны. Она
стала жаловаться на грудь и слегка покашливать. Это сильно обеспокоило князя Ивана Андреевича. Призванные доктора прописали отдохновение и сосновый воздух.
С быстротою молнии болезнь перекинулась на другие избы, и скоро за несколько дней до
того цветущее село
стало громадным кладбищем.
Она
стала утешать себя, стараясь доказать себе, что она ошиблась, но червь сомнения уже вполз в ее душу, и она невольно
стала примечать
то, что прежде казалось ей простым и естественным, делая из всего этого свои выводы, и, к несчастью, все более и более убеждалась в горькой, ужасной для себя истине.
Этого не могли допустить ни ум, ни сердце княжны Варвары. В этом было ее несчастье, в этом было начало удачи для пана Кржижановского. Княжна все-таки
стала внимательно следить за ним, страшась и надеясь. Страшась за
то, чтобы кумир не пошатнулся на пьедестале, и надеясь, что он будет стоять так же незыблемо-прочно, как и прежде.
Объяснение это было дано самим Кржижановским. Ему, конечно, одному из первых
стали известны подробности смерти Капочки и
то, что обморок княжны случился после
того, как умирающая что-то шепотом говорила ей. Для Сигизмунда Нарцисовича не трудно было догадаться, что такое говорила покойная княжне Варваре, отчего последняя лишилась чувств.
Он решил во что бы
то ни
стало оправдаться перед княжной и, кроме
того, узнать подробнее
то, о чем он только догадывался.
— Тогда я начал с ней другую тактику, — спокойно между
тем продолжал повествовать Сигизмунд Нарцисович, — я
стал с ней во всем соглашаться, даже в обвинении ею меня в намерении убить ее и князя, выгораживая лишь вас и князя Ивана Андреевича, и достиг этого. Сойдя с ума от любви к князю Баратову, она не вынесла его смерти, как будто подтвердившей ее опасения, хрупкая натура не выдержала этого удара, осложненного психическим расстройством, и бедное сердце ее разорвалось. Ее действительно жаль.
Баловство князя нравилось княжне — именно только как ребенку. В надежде дальнейшего баловства она согласилась быть его женой. Баловник умер, и ребенок
стал думать о
том, будет ли у него другой баловник.
Странное дело, что именно это отношение к нему княжны Александры Яковлевны сделало
то, что она ему
стала сперва только нравиться, а затем это чувство перешло в страстное желание обладать во что бы
то ни
стало этой ненавидящей его женщиной.
— Нет, не учат, и по очень простой причине, что сами этого не знают… Они наемники и самый лучший из них не знает нас, не знает нашего характера, не знает России, а образовывает детей по-своему, по-заграничному. И вот, выросши, барчук
становится не
то русским, не
то иностранцем, не разберешь. Своего отечества не знает… Какой же он верный сын своей матери — России?
Прошка исчез. Александр Васильевич между
тем отворил шкаф, пересмотрел заглавия некоторых книг, вынул одну из них и, сев к письменному столу,
стал переписывать ее. Прошка вернулся.
Оставшиеся в живых не разделяли, однако, этого мнения, они хлопотали о чем-то, к чему-то стремились, на что-то надеялись, рассчитывали — словом, жили и хотели быть счастливыми во что бы
то ни
стало.
Кржижановский
стал внимательно к нему прислушиваться. Он хорошо изучил князя и сразу понял, что старик хочет сообщить ему что-нибудь очень важное, а теперь болтает так, что взбредет на ум, для
того, чтобы в это время обдумать, как приступить к настоящему разговору.
Сигизмунд Нарцисович, после первой беседы с княжной Варварой Ивановной с глазу на глаз, старался всеми силами повторять такие свидания. Это ему
тем более удавалось, что Эрнестина Ивановна Лагранж
стала сильно прихварывать и иногда по несколько дней не вставала с постели или не выходила из своей комнаты.
По
тем немым, но красноречивым взглядам, которыми они незаметно для других,
стали обмениваться друг с другом, было видно, что они совершенно поняли друг друга и что княжна бесповоротно нравственно принадлежала Сигизмунду Нарцисовичу. В последующие свидания они даже незаметно перешли на «ты».
Все это узнала княжна Александра Яковлевна от старушки Елизаветы Сергеевны Лопухиной, к которой
стала заезжать очень часто после
того, как мысль о ее сыне
стала господствующей в мозгу княжны.
Увлечение Глашей, почти мимолетное, — этот роман далекой юности, хотя и не изгладился из памяти Александра Васильевича, но лишь в
том смысле, что он
стал смотреть на отношения к женщине с необычною осторожностью, почти исключающею повторения даже подобного романа.
«А если владыка скажет, — продолжал в письме Суворов, — что впредь
того не будет,
то отвечай: «Ожегшись на молоке,
станешь и на воду дуть». Если он заметит: «Могут жить в одном доме розно», ты скажи: «Злой ее нрав всем известен, а он не придворный человек».
Тем временем окончательно состоялся Ясский договор с Турцией — Россия сделалась свободной для сведения счетов с Польшей. Поляки
стали думать об обороне, в апреле решено расширить королевскую власть, сделать заграничный заем и прочее. Но было уже поздно, и через месяц Россия начала военные действия.
Государыня, конечно, не
стала настаивать на своем, уступила, но этот поступок Суворова не мог не затронуть ее щекотливость,
тем более что задевал, вообще, придворные круги, выказывая к ним пренебрежение.
Н. И. Григорович в
статье «Канцлер князь Безбородко» приводит некоторые доказательства в пользу предположения, что императрица Екатерина II оставила особый манифест, вроде духовного завещания, подписанный важнейшими государственными людьми, в
том числе и Суворовым, и Румянцевым-Задунайским, о назначении наследником престола не Павла Петровича, а ее любимого внука Александра Павловича и что документ этот, по указанию Безбородки, сожжен Павлом Петровичем в день смерти матери.
Он принялся за свои обычные занятия,
стал изредка посещать соседей и принимать их у себя. Кроме
того, он весь отдался делам хозяйственным.
С
тех пор я
стал странствовать и только последние пять лет нашел приют в Ниловой пустыне.
Исполинские Альпийские горы, покрытые снегами, представили для них изумительное, невиданное до
тех пор зрелище. Дорога в горах
становилась все затруднительнее и затруднительнее, но, несмотря на это, Суворов продолжал идти безостановочно вперед, спеша к городу Белинцону, расположенному у подошвы горы Сен-Готард. Там должны были быть наготове, по крайней мере, уверяли австрийские военные власти, мулы, которыми Австрия обязалась снабдить русские войска для подвоза орудий и провианта.
Пусть сто вражьих тысяч
станут перед нами, пусть горы эти втрое, вдесятеро представят нам препоны, мы будем победителями
того и другого: все перенесем и не посрамим русского оружия, а если падем,
то умрем со славою!
Однажды в Праге Суворов ночью озяб, потому что откуда-то дуло. Он выскочил из спальной и
стал бегать по приемной, ловя вместе с Прохором ветер — до
того он ему прискучил.
На другой день приехал доктор Гриф, первая знаменитость
того времени, и
стал ездить каждый день по два раза, каждый раз объявляя, что он прислан императором. Это больному доставляло видимое удовольствие.