Неточные совпадения
Откуда он появлялся и куда исчезал — никому не было известно, да никто об этом и не допытывался. Присутствие в гостиной княжны графа в качестве услужливого кавалера ничуть, кстати
сказать, не показалось странным, несмотря на репутацию завзятого ловеласа, которой пользовался граф Довудский, сорокалетний красавец, неизвестно на
какие средства, но всегда широко живший в столице.
— Верю, верю… — Генерал Ганнибал обнял ребенка и поцеловал его в лоб. — Если бы, —
сказал он, — и наш великий Петр Алексеевич, упокой его душу в селениях праведных, — старик истово перекрестился, — увидел твои работы, то, по своему обычаю, такой же,
как и я теперь, поцеловал бы тебя в лоб… Учись, учись, из тебя прок будет…
— Зачем так говорить, Марья Петровна, — остановил ее Александр Васильевич. — Если девушка заблудилась и хочет исправиться, так ей помочь надо, а не отталкивать ее. Это грех, большой грех. Сами, чай, знаете, что Иисус Христос
сказал, что он пришел пасти не праведных, а грешных. Помните,
как он милостиво отнесся к блуднице. Иди в дом свой и не греши, —
сказал он ей.
Императрица Анна Иоанновна не переставала в свое царствование украшать и отстраивать Петергоф. При ней,
как мы уже
сказали, было устроено множество фонтанов. Кроме того, императрица возобновила многие здания, построенные при Петре Великом.
«На войне все просто, —
сказал один писатель, — но простота эта дается трудно». Что сделал бы Суворов на месте Салтыкова, того именно и боялся прусский король. Он писал королеве, чтобы она торопилась выезжать из Берлина с королевским семейством и приказала бы вывозить архив, так
как город может попасть в руки неприятеля. К счастью Фридриха, он имел перед собой не Суворова, а Салтыкова.
—
Как бы от начальства, парень, тебе за это не досталось. Строго от начальства-то насчет этого. Смущает,
скажет.
— Но если…
как вы говорите… серьезно, — с расстановкой
сказала княжна.
—
Как видишь. Что он сделал мне кроме этого… —
сказал Кржижановский.
Это было, однако, только по-видимому, так
как мысли ее были далеко от работы — они продолжали виться около мучившего ее все это время вопроса:
сказала ли правду или солгала Капочка?
Княжна решилась добиться истины. Но
как? Не спросить же его прямо, не он ли отравил князя Баратова. А если Капочка солгала, то за что же она, княжна, нанесет такое смертельное оскорбление другу ее отца и, наконец, человеку, к которому она относилась — и даже, надо сознаться, относится и теперь — почти с обожанием. Надо продолжать с ним разговор, быть может, он сам
скажет что-нибудь такое, что или оправдает его в ее глазах совершенно, или же подтвердит Капочкину исповедь-обвинение.
— И благодари за это Бога, — взволнованно
сказала княжна. — Так
как тебе эти записки не нужны, то принеси их сегодня ко мне.
— Тогда все будет так,
как я
сказала. Иди же и постарайся вырваться скорее принести записки. Я целый день буду дома. Стеше, если будет спрашивать,
скажи, что я расспрашивала тебя о том, грустит ли княжна Варвара Ивановна о своем женихе.
Старик фельдшер был прав,
сказав, что натура лучше врача. Недели через две молодой офицер был уже на ногах «молодец молодцом»,
как предсказал ему Суворов.
— Что ты стоишь? — закричал Александр Васильевич. — Помилуй бог,
как ты глуп, Прошка. Нешто ты не слышишь, что я тебе
сказал?
— Вот так! —
сказал он. — Помилуй бог,
как теперь хорошо! Ступай, Прошка, вели закладывать кибитку.
— Не секрет,
скажу… Надо воспламенить ее воображение рассказом о нем
как о герое и знаменитости, исподволь, умело, заставить ее заочно влюбиться в него… Слава мужчины для женщины имеет притягательное свойство, за нее она простит и лета, и отсутствие красоты. Вспомните Матрену Кочубей и Мазепу. Чем успел увлечь этот старик молодую красавицу? Только ореолом воинской славы…
О сватовстве имеющего прибыть в Москву молодого Суворова он
сказал ей как-то вскользь, небрежно, предполагая
как бы заранее, что она ответить отказом не может.
Княжна не удержалась и намекнула старушке, что она также ждет ее сына и если чувства его к ней не изменились, она готова сделаться его женой. Елизавета Сергеевна была в восторге. К чести ее надо
сказать, что главною причиною такого восторга было не богатство княжны, а то, что она знала по письмам сына,
как последний до сих пор безумно любит княжну Александру Яковлевну. Добрая старушка не удержалась, чтобы не успокоить в этом смысле дорогую гостью. Надежда на счастье в душе княжны Баратовой укрепилась.
— Проси сюда… —
сказала княжна, так
как ей почему-то не хотелось встать с кресла, на котором она так, по ее мнению, удобно уселась.
Молодые,
как мы уже
сказали, поселились в доме князя Ивана Андреевича. Это произошло потому, что Александру Васильевичу необходимо было спешить на театр войны, а старик отец не хотел жить врозь с дочерью, которая,
как было решено самим Суворовым, должна была остаться в Москве.
— У,
какой строгий! —
сказал Александр Васильевич, обращаясь к свите. — Помилуй бог, строгий! Не пустил чухонца, да и только!.. А?.. Можно видеть господина бургомистра?
— Маменька! —
сказал он. — Маменька, где та щетка, которою перед свадьбой обметали у нас потолки, круглая такая, вот
как голова этого щеголя.
— Славная щетка, —
сказал он, посматривая искоса на бедного учителя, который в отчаянии пробирался к стене, — точно парикмахерский болван!.. Брутова голова! Важно причесана, помилуй бог,
как гладко; только что стены обметать! Бруты, Цезари, патриоты на козьих ножках, двуличники, экивоки! Языком города берут, ногами пыль пускают… а голова — пуф! Щетка, ей-богу щетка!
— Пойдем и покажем,
как бьют поляков, —
сказал Суворов, отправляясь в поход, и сдержал слово.
— И вас, князь Юрий Владимирович Долгорукий, обошел. Во
как, —
сказал Александр Васильевич, прыгнув через последний, девятый стул. — Всех обошел, а никого не уронил. Это хорошо, знатно, помилуй бог,
как хорошо,
как знатно. Ну, Прошка, теперь давай мне мундир.
И кибитка покатила далее. Едва только она исчезла из виду,
как адъютант Суворова обратился к адъютанту Репнина и
сказал ему...
— Моя близка, ой
как близка… —
сказал Александр Васильевич и, обратясь к Державину, спросил его: —
Какую вы мне напишете эпитафию?
— Помилуй бог,
как я люблю поэзию, тут язык богов… —
сказал Суворов.
Еще
скажу вам, милостивый государь, развяжите мою душу, прикажите дочери нашей меня, несчастную мать, знать,
как Богом узаконено, в чем, надеюсь, что великодушно поступите во всем моем прошении, о чем я всеискренне прошу вас, милостивый государь мой, остаюсь в надежде неоставления твоей ко мне милости.
— Я знал вас вот таким, —
сказал Александр Васильевич, показывая рукой на аршин от пола, — и едал у вашего батюшки Андрея пироги. О! Да
какие были сладкие…
как теперь помню! Помню и вас, Михаил Андреевич!.. Вы славно тогда ездили на палочке! О, да
как же вы тогда рубили деревянною саблею! Поцелуемся, Михаил Андреевич. Ты будешь герой!.. Ура!..
— Да, да. Хорошее было время. Я все помню.
Как теперь вижу. Но в Италии… Там дело не окончено. Идти надо в Геную, бить врага по-русски!.. Князь Петр, гони врага, разбей его. Разбей непременно! Мой пункт — Париж. Спасем Европу!.. А где Михайло? Где Милорадович?
Скажи ему: лицом к врагу! С Богом!.. Слава… Мы русские!
Он приглашал ее с собой, но носимое ею громкое имя не позволяло ей решиться на такой скандал,
как эмиграция, да она могла этим и повредить любимому человеку. Ее, по требованию мужа, могли возвратить дипломатическим путем. Так
сказал ей Кржижановский — она поверила и этому и решилась спасти его хотя бы ценой горькой разлуки.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, //
Скажите: вашею душой //
Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да я,
как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.