Неточные совпадения
Вот-с проезжаем мы раз через нашу деревню, лет тому будет —
как бы вам
сказать, не солгать, — лет пятнадцать.
Доложу вам, я такой человек: ничто меня так не оскорбляет, смею
сказать, так сильно не оскорбляет,
как неблагодарность…
Ходили темные слухи, что состоял он когда-то у кого-то в камердинерах; но кто он, откуда он, чей сын,
как попал в число шумихинских подданных,
каким образом добыл мухояровый, с незапамятных времен носимый им кафтан, где живет, чем живет, — об этом решительно никто не имел ни малейшего понятия, да и, правду
сказать, никого не занимали эти вопросы.
Вот, изволите видеть, дело было этак,
как бы вам
сказать — не солгать, в Великий пост, в самую ростопель.
Потому ли, что хлопотал-то я усердно около больной, по другим ли каким-либо причинам, только меня, смею
сказать, полюбили в доме,
как родного…
Скажу вам без обиняков, больная моя…
как бы это того… ну, полюбила, что ли, меня… или нет, не то чтобы полюбила… а, впрочем… право,
как это, того-с…
А то возьмет меня за руку и держит, глядит на меня, долго, долго глядит, отвернется, вздохнет и
скажет: «
Какой вы добрый!» Руки у ней такие горячие, глаза большие, томные.
«Теперь… ну, теперь я могу вам
сказать, что я благодарна вам от всей души, что вы добрый, хороший человек, что я вас люблю…» Я гляжу на нее,
как шальной; жутко мне, знаете…
«Так обними же меня…»
Скажу вам откровенно: я не понимаю,
как я в ту ночь с ума не сошел.
— Эх! —
сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном:
как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный,
как говорится, брак вступить успел…
Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам
сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
Она говорила очень мало,
как вообще все уездные девицы, но в ней по крайней мере я не замечал желанья
сказать что-нибудь хорошее, вместе с мучительным чувством пустоты и бессилия; она не вздыхала, словно от избытка неизъяснимых ощущений, не закатывала глаза под лоб, не улыбалась мечтательно и неопределенно.
— Нет, старого времени мне особенно хвалить не из чего. Вот хоть бы, примером
сказать, вы помещик теперь, такой же помещик,
как ваш покойный дедушка, а уж власти вам такой не будет! да и вы сами не такой человек. Нас и теперь другие господа притесняют; но без этого обойтись, видно, нельзя. Перемелется — авось мука будет. Нет, уж я теперь не увижу, чего в молодости насмотрелся.
Пьяный был человек и любил угощать, и
как подопьет да
скажет по-французски: «се бон» [C’est bon — это хорошо (фр.).], да облизнется — хоть святых вон неси!
Нет,
скажу вам: чем мельче звание, тем строже себя держи, а то
как раз себя замараешь.
— Нет, уж вот от этого увольте, — поспешно проговорил он, — право… и
сказал бы вам… да что! (Овсяников рукой махнул.) Станемте лучше чай кушать… Мужики,
как есть мужики; а впрочем, правду
сказать,
как же и быть-то нам?
— Да вот поди ты! —
сказал Костя. — И Гаврила баил, что голосок, мол, у ней такой тоненький, жалобный,
как у жабы.
Эти последние слова Касьян произнес скороговоркой, почти невнятно; потом он еще что-то
сказал, чего я даже расслышать не мог, а лицо его такое странное приняло выражение, что мне невольно вспомнилось название «юродивца», данное ему Ерофеем. Он потупился, откашлянулся и
как будто пришел в себя.
— Покажь-ка, покажь… (Она спустила кузов с руки и приподняла до половины широкий лист лопуха, которым грибы были покрыты.) Э! —
сказал Касьян, нагнувшись над кузовом, — да
какие славные! Ай да Аннушка!
— Кому же и знать, Николай Еремеич: вы здесь, можно
сказать, первое лицо-с. Ну, так
как же-с? — продолжал незнакомый мне голос, — чем же мы порешим, Николай Еремеич? Позвольте полюбопытствовать.
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня,
скажу вам, такая примета: коли отец вор, то и сын вор; уж там
как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
Баклагой,
как мне потом
сказали, прозывался молодой, красивый и чрезвычайно избалованный ямщик; князь его любил, дарил ему лошадей, гонялся с ним, проводил с ним целые ночи… Этого самого князя, бывшего шалуна и мота, вы бы теперь не узнали…
Как он раздушен, затянут, горд!
Как занят службой, а главное —
как рассудителен!
«
Как же, рисует, —
сказала Татьяна Борисовна.
«
Скажите,
какой талант!..
Признаться
сказать, ни в
какое время года Колотовка не представляет отрадного зрелища; но особенно грустное чувство возбуждает она, когда июльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляет и бурые, полуразметанные крыши домов, и этот глубокий овраг, и выжженный, запыленный выгон, по которому безнадежно скитаются худые, длинноногие курицы, и серый осиновый сруб с дырами вместо окон, остаток прежнего барского дома, кругом заросший крапивой, бурьяном и полынью и покрытый гусиным пухом, черный, словно раскаленный пруд, с каймой из полувысохшей грязи и сбитой набок плотиной, возле которой, на мелко истоптанной, пепеловидной земле овцы, едва дыша и чихая от жара, печально теснятся друг к дружке и с унылым терпеньем наклоняют головы
как можно ниже,
как будто выжидая, когда ж пройдет наконец этот невыносимый зной.
Посередине кабака Обалдуй, совершенно «развинченный» и без кафтана, выплясывал вперепрыжку перед мужиком в сероватом армяке; мужичок, в свою очередь, с трудом топотал и шаркал ослабевшими ногами и, бессмысленно улыбаясь сквозь взъерошенную бороду, изредка помахивал одной рукой,
как бы желая
сказать: «куда ни шло!» Ничего не могло быть смешней его лица;
как он ни вздергивал кверху свои брови, отяжелевшие веки не хотели подняться, а так и лежали на едва заметных, посоловелых, но сладчайших глазках.
Он находился в том милом состоянии окончательно подгулявшего человека, когда всякий прохожий, взглянув ему в лицо, непременно
скажет: «Хорош, брат, хорош!» Моргач, весь красный,
как рак, и широко раздув ноздри, язвительно посмеивался из угла; один Николай Иваныч,
как и следует истинному целовальнику, сохранял свое неизменное хладнокровие.
— У меня, сударь, — отвечал он с расстановкой и глядя мне прямо в глаза, — было двенадцать смычков гончих, таких гончих,
каких,
скажу вам, немного.
Бывало, подойду к болоту,
скажу: шарш!
как искать не станет, так хоть с дюжиной собак пройди — шалишь, ничего не найдешь! а
как станет — просто рада умереть на месте!..
«Ну, — прошамшила ведьма, — я
скажу Марье Ильиничне;
как она прикажет; а вы заезжайте дня через два».
Люди мои, без обиняков
скажу, меня уважали; не выдали бы ни за
какие благополучия.
Не могу
сказать, сколько я времени проспал, но когда я открыл глаза — вся внутренность леса была наполнена солнцем и во все направленья, сквозь радостно шумевшую листву, сквозило и
как бы искрилось ярко-голубое небо; облака скрылись, разогнанные взыгравшим ветром; погода расчистилась, и в воздухе чувствовалась та особенная, сухая свежесть, которая, наполняя сердце каким-то бодрым ощущеньем, почти всегда предсказывает мирный и ясный вечер после ненастного дня.
— Ах, Виктор Александрыч,
как это будет нам быть без вас! —
сказала она вдруг.
Однако я начинал несколько скучать,
как вдруг ко мне присоединился некто Войницын, недоучившийся молодой человек, проживавший в доме Александра Михайлыча в качестве… мудрено
сказать, в
каком именно качестве.
«Однако ж это странно, — замечает другой экзаменатор, — что же вы,
как немой, стоите? ну, не знаете, что ли? так так и
скажите».
Глуп,
скажу я вам, один,
как пара купеческих лошадей, а изволили бы вы поглядеть,
как снисходительно он с нашим братом заговаривает,
как великодушно изволит улыбаться на любезности наших голодных матушек и дочек!..
— Вы, милостивый государь, войдите в мое положение… Посудите сами,
какую, ну,
какую,
скажите на милость,
какую пользу мог я извлечь из энциклопедии Гегеля? Что общего,
скажите, между этой энциклопедией и русской жизнью? И
как прикажете применить ее к нашему быту, да не ее одну, энциклопедию, а вообще немецкую философию…
скажу более — науку?
Сказать бы мне это просто вслух… нет,
как можно!
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли
каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше
сказать, сочилась ранка, которую ничем не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
—
Скажите, — подхватил г. Штоппель, сильно поощренный улыбками всего собрания, —
какому таланту в особенности вы обязаны своим счастием? Нет, не стыдитесь,
скажите; мы все здесь, так
сказать, свои, en famille. Не правда ли, господа, мы здесь en famille?
И то
сказать,
как ни было худо воспитание Чертопханова, все же, в сравнении с воспитанием Тихона, оно могло показаться блестящим.
— Приятная нонеча стоит погода, — продолжал Недопюскин и с благодарностию посмотрел на меня,
как будто бы погода от меня зависела, — хлеба, можно
сказать, удивительные.
Чертопханов вошел в комнату. Недопюскин усмехнулся, умолк и показал мне на него глазами,
как бы желая
сказать: вот вы сами убедитесь. Мы пустились толковать об охоте.
— Коли ты царь, — промолвил с расстановкой Чертопханов (а он отроду и не слыхивал о Шекспире), — подай мне все твое царство за моего коня — так и того не возьму! —
Сказал, захохотал, поднял Малек-Аделя на дыбы, повернул им на воздухе, на одних задних ногах, словно волчком или юлою — и марш-марш! Так и засверкал по жнивью. А охотник (князь, говорят, был богатейший) шапку оземь — да
как грянется лицом в шапку! С полчаса так пролежал.
— Деньги я тебе заплачу, я тебе заплачу сполна, до последней копейки, — кричал Чертопханов, — а только я задушу тебя,
как последнего цыпленка, если ты сейчас не
скажешь мне…
Я не знал, что
сказать, и
как ошеломленный глядел на это темное, неподвижное лицо с устремленными на меня светлыми и мертвенными глазами. Возможно ли? Эта мумия — Лукерья, первая красавица во всей нашей дворне, высокая, полная, белая, румяная, хохотунья, плясунья, певунья! Лукерья, умница Лукерья, за которою ухаживали все наши молодые парни, по которой я сам втайне вздыхал, я — шестнадцатилетний мальчик!
— Этого, барин, тоже никак нельзя
сказать: не растолкуешь. Да и забывается оно потом. Придет, словно
как тучка прольется, свежо так, хорошо станет, а что такое было — не поймешь! Только думается мне: будь около меня люди — ничего бы этого не было и ничего бы я не чувствовала, окромя своего несчастья.
—
Как погляжу я, барин, на вас, — начала она снова, — очень вам меня жалко. А вы меня не слишком жалейте, право! Я вам, например, что
скажу: я иногда и теперь… Вы ведь помните,
какая я была в свое время веселая? Бой-девка!.. так знаете что? Я и теперь песни пою.
— Помните, барин, —
сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах, —
какая у меня была коса? Помните — до самых колен! Я долго не решалась… Этакие волосы!.. Но где же их было расчесывать? В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала… Да… Ну, простите, барин! Больше не могу…
В тот же день, прежде чем отправиться на охоту, был у меня разговор о Лукерье с хуторским десятским. Я узнал от него, что ее в деревне прозывали «Живые мощи», что, впрочем, от нее никакого не видать беспокойства; ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. «Сама ничего не требует, а напротив — за все благодарна; тихоня,
как есть тихоня, так
сказать надо. Богом убитая, — так заключил десятский, — стало быть, за грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее — нет, мы ее не осуждаем. Пущай ее!»