Неточные совпадения
Для него это
было нужно,
как нужны
были научные занятия; перед ним в неопределенной
дали светилась едва видимая точка, дойти до которой он задался во что бы то ни стало.
Несмотря на то что отряд генерала Берга, и в особенности крыло, руководимое Суворовым, не
давали прусскому генералу Платену покоя ни днем ни ночью, против последнего нельзя
было предпринять ничего решительного, так
как у Берга не
было ни пехоты, ни казаков.
Фурманщики, или мортусы, уже
были не в состоянии перевозить всех больных в чумные больницы, которых
было в Москве несколько. Первая из них
была устроена за заставой, в Николо-Угрешском монастыре. Большая часть из мортусов сами умерли, и пришлось набирать их из каторжников и преступников, приговоренных к смертной казни. Для них строили особые дома и
дали им особых лошадей. Они почти одни и хозяйничали в
как бы вымершем, да и на самом деле наполовину вымершем городе.
Во всем
было отказано, так
как в замке уже чувствовался недостаток в продовольствии, а лечение раненых офицеров Суворов брал на себя, если они
дадут слово не действовать по выздоровлении против России и польского короля.
Она знала, что между графом и ею лежит целая пропасть, что граф меняет женщин
как перчатки, что для него это — одно баловство. Она
была довольна тем, что граф
давал ей деньги без счета и вскоре ей не придется завидовать какой-нибудь Пелагее. За помощь относительно княжны Станислав Владиславович обещал ей пять тысяч — именно ту сумму, которую получила в приданое Поля.
Все улицы
были покрыты народом. Все посматривали на Михельскую дорогу, куда отправлен
был крестьянин верхом с приказанием
дать немедленно знать,
как только покажется экипаж графа.
Вмиг палатки слетели с мест, и не прошло четверти часа,
как корпус в четырнадцать тысяч человек быстро двинулся вперед, неся в сердцах убеждение в несомненной победе над неприятелем: с ними
был Суворов. В полночь
давали роздых, но с первым лучом зари снова слышалось из стана Александра Васильевича громкое «ку-ка-ре-ку».
Графиня Наталья Александровна заявила, что она без отрицания исполнит волю отца купно с волею императрицы, то
есть дала согласие не безусловное, так
как волю государыни еще не знала.
Накануне
была назначена отпускная аудиенция. Александр Васильевич, кончивший благополучно переговоры с венским гоф-кригсратом ничем,
дал только шутливое обещание — не следовать примеру других, не обращаться с французами так деликатно,
как с
дамами, ибо он уже стар для подобных любезностей. Но он жестоко ошибся, полагая, что выедет из Вены с пустыми руками, то
есть с полной волей.
— Парады!.. Разводы… Большое к себе уважение! Обернется, шляпы долой!.. Помилуй Господи!.. Да и это нужно, да во-время!.. А нужнее этого: знать,
как вести войну, знать местность, уметь расчесть, уметь не
дать себя в обман, уметь бить! А битому
быть — не мудрено!.. Погубить сотни тысяч!.. И
каких, и в один день… Помилуй, Господи!..
Явившись на службу, он
как будто поправился, но к концу итальянской кампании снова стал хворать. Перед швейцарскою кампанией слабость его
была так велика, что он едва ходил, стали чаще побаливать глаза,
давали о себе знать старые раны, особенно на ноге, так что не всегда можно
было надеть сапог.
— Для́ того что набитые дураки все они, — отвечал Патап Максимыч. — Ежели правду сказать, умного меж ними и не бывало. Да к тому — каждый из вора кроен, из плута шит, мошенником подбит; в руки им не попадайся, оплетут,
как пить дадут, обмишулят, ошукают. Теплые ребята, надо правду говорить.
— Надо помогать матери — болтал он без умолку, — надо стариково наследство добывать! Подловлю я эту Настьку,
как пить дам! Вот ужо пойдем в лес по малину, я ее и припру! Скажу: «Настасья! нам судьбы не миновать, будем жить в любви!» То да се… «с большим, дескать, удовольствием!» Ну, а тогда наше дело в шляпе! Ликуй, Анна Павловна! лей слезы, Гришка Отрепьев!
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он
дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Не
дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! //
Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. //
Быть может, на беду мою, // Красавиц новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я…
какое дело мне? // Я верен
буду старине.
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке
дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она
была нетороплива, // Не холодна, не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо, просто
было в ней, // Она казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: // Не знаю,
как перевести.)
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!