Неточные совпадения
Большинство такого рода молодых людей так и остается до конца дней живота своего подающими надежды, некоторые из них вскоре обращаются в безнадежных. Но Николай Леопольдович был из молодых да ранний, и
с первого взгляда на него можно было, не будучи пророком, предсказать,
что он не пропадет и спокойно дойдет до раз им намеченной цели… Цель эта, впрочем, вся исчерпывалась рефреном известных куплетов...
Самый выбор темы для кандидатской диссертации указывал,
что университетский курс не сбил его
с раз намеченной дороги,
что из-под крова храма науки вышел еще неоперившийся орел-стервятник, будущий жрец Ваала или попросту делец-акула.
Было ли это следствием его происхождения от колена Левитова (отец его, хотя и был лютеранином, но происходил из немецких евреев), или же он был просто продуктом современного жидовствующего веяния времени? Решить этот вопрос затруднительно. Отец его, бедный учитель музыки, упорно отрицал свое семитическое происхождение. Сын же, наоборот, громко заявлял,
что с большим удовольствием готов причислить себя к потомкам Израиля,
чем к утопающей в своем глубокомыслии немецкой нации.
Карнеев учился
с ним в одной гимназии, но был старше его года на четыре, так
что в то время, когда Николай Леопольдович перешел в четвертый класс, Карнеев кончил курс первым учеником
с золотой медалью и был награжден на акте массою книг, купленных по подписке учителями гимназии.
— Я вот
что надумал. Теперь время летнее, глухое. Взять на лето хороший урок, скопить деньжонок, а
с сентября начать практику. Вас хотел попросить не рекомендуете ли вы?
— Нечего и думать. Я задохнуть в канцелярии, заглушу и последние мои способности, если они только есть у меня, из меня выйдет ограниченный человек и неспособный чиновник, вот и все. Если начинать работать на избранном поприще, то надо относиться к нему
с любовью, вступать на него со свежими силами, а не покрытым канцелярскою пылью, заеденным бумажною формалистикою… И не говорите, ни за
что, ни за
что!
— Еще бы ему не согласиться
с вами, да еще перед тем, как попытаться сделать у вас заем, а я так думаю,
что он был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой и
с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
Некоторые смельчаки из дворни «на спор» ходили туда после полуночи, но всегда возвращались
с искаженными от страха лицами и рассказывали,
что слышали предсмертные стоны старого князя, сопровождаемые адским хохотом сидящих на ветвях дуба русалок.
Прибавляли,
что построивший решетку
с крестами князь в день ее окончания был во время вечерней прогулки заведен нечистой силой на это место, избит старым князем и защекочен русалками.
Чувствовалось,
что утонченный вкус аристократа,
с помощью бешеных денег, нашел возможность вполне удовлетвориться, создав такое роскошное палаццо.
Этот последний тратил на нее безумные деньги, почти весь доход
с громадных наследственных капиталов, словом, великодушно предлагал свое сердце и кошелек, но благоразумно воздерживался от предложения своей руки, на
что в начале она сильно рассчитывала.
Рассказывали,
что после нескольких лет безумной жизни
с переменными обожателями (маркиз или, по другой редакции, оперный певец, вскоре был тоже отставлен), Зинаида Павловна, обобрав изрядно напоследок сына одного московского миллионера и пожуировав еще года два на денежки этого «московского саврасика», возвращенного
с помощью русского посольства из «угарного» Парижа в отцовский дом в Замоскворечье,
с оставшимися крохами, но со множеством сундуков и баулов, наполненных парижскими туалетами, благополучно возвратилась в свой родной город Т.
Романтическая дымка, накинутая на прошлое m-lle Введенской, ее парижские туалеты, подобных которым не было даже у законодательницы губернской моды — губернаторши, баронессы Ольги Петровны Фальк, особенный кодекс губернской нравственности, беспощадно бичующий малейшие проступки, совершенные на родной почве, и снисходительно относящийся к заграничным грешкам, сделали то,
что начальница губернии в одно из воскресений первая завязала в соборе знакомство
с Зинаидой Павловной и пригласила ее в следующий вторник на «чашку чаю».
— Все же, — ораторствовала Ольга Петровна в салонах губернских дам, — она наша, из бюрократии (Ольга Петровна никогда не говорила чиновник, а заменяла это слово словом бюрократ), дочь надворного советника, ведет себя уже
с полгода прекрасно, скромно, а если
что и было там, а l'étranger… ca ne nousregarde pas…
Брат же его, Дмитрий Павлович, служивший в молодости в гусарах и кутивший,
что называется, во всю ширь русской натуры, уступил даже часть своего родового именья своему расчетливому братцу за наличные, увлекся, когда ему было за пятьдесят и он был полковником, во время стоянки в Варшаве, безродной красавицей полькой, женился на ней, и, едва сохранив от своего громадного состояния несколько десятков тысяч, после четырех лет роскошной жизни уже
с женой, вышел в отставку и приехал
с ней и четырехлетней дочкой Маргаритой в Т., где купил себе одноэтажный деревянный домик, записался членом в клуб и стал скромным семьянином и губернским аристократом.
—
Что с вами, ma chérie? — осведомился он.
— Vous comprenez, — заметила она ему, —
что мне остается только умереть, и я умру. Я увлеклась вами и поплачусь за увлечение. Я откроюсь только одному моему искреннему другу, madame la baronne,
с тайной от нее я не лягу в гроб, а затем я умру.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем,
с другой, чувствовала,
что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Этот-то разлад
с самой собой, эта-то неудовлетворенность и сделали то,
что княжна Маргарита Дмитриевна казалась для окружающих ее загадочной натурой, странной девушкой.
— Так вот
с ее сиятельство, — продолжал князь, делая ударение на титуле, — теперь, т. е. в два часа, только
что изволит оканчивать свой утренний туалет, а потом пить свой утренний чай, понятно,
что обед ее совпадает
с моим ужином, а ужинает она тогда, когда я уже третий сон вижу.
Один из них был местный земский врач Август Карлович Голь, тучный блондин
с красноватым носом, красноречиво говорившим о том,
что обладатель его не любил выпить. Он был постоянным врачом самого князя, которому, и то за последний год, приписывал лишь один опиум, без приема нескольких капель которого князь не мог заснуть.
С больными же крестьянами орудовал приезжавший
с ним фельдшер. Особенное свойство Августа Карловича было то,
что он часто допивался до красной собаки и это было уже высшим пунктом его опьянения.
Следователем он служил уже давно, еще по наказу и остался вместе
с очень немногими по введении судебной реформы, которой, кстати сказать, был очень недоволен и вел постоянную войну
с прокурорским надзором, окружным судом и судебною палатою,
что, впрочем, в виду того,
что он был утвержденным следователем, благополучно сходило ему
с рук.
— Пойдемте вместе к мамаше, чтобы она могла видеть,
что мы не только познакомились
с вами, но и подружились.
Княгиня, только
что спустившаяся сверху, где да антресолях находились ее апартаменты, пила, по обыкновению, чай в угловой голубой гостиной. Чай был сервирован роскошно: серебряный самовар, такие же поднос, чайник, сухарница, полоскательная чашка и японский сервиз красиво выделялись на белоснежной скатерти. Сама княгиня в белом, шитом утреннем платье полулежала на кушетке
с папиросой в руке. Недопитая чашка стояла на столе.
Увидя Николая Леопольдовича вместе
с сыном, княгиня бросила на последнего удивленный взгляд но, заметив особенно серьезное выражение лица Гиршфельда, быстро сообразила,
что верно так нужно, и приветливо поздоровалась
с ним.
Окончив обед, князь повел его в свой кабинет, взял фуражку, затем спустился
с ним вниз, зашел к нему посмотреть как он устроился, и дать ему возможность взять шляпу. Заметив неприбранную на полу веревку, распушил находившегося тут Петра, при
чем ударил его для вразумления арапником.
—
Что с тобою, Марго? — окликнула ее княгиня.
Ее обольстительная, чисто плотская красота волновала ему кровь, в виски стучало. Он заметил произведенное им на нее впечатление, особенно коща он высказал свой взгляд на идеалы — он видел,
что она всецело согласилась
с ним, он ее понял. Слабая струна души ее была так быстро и так неожиданно найдена, надо только суметь сыграть на ней и княжна его.
Коридор и лестница были устланы мягкими коврами, так
что шагов не было слышно, но Николай Леопольдович все продолжал
с осторожностью ступать по полу, из головы у него не выходил стих Пушкина...
Ему стыдно было сознаться,
что он трусил, но он трусил. Поднявшись на лестницу, он очутился в небольшой комнате
с двумя дверями.
— А тем,
что ты слишком выдаешь себя, так странно глядишь на меня, когда я подойду и заговорю
с княжной. Это так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам князь. Я не хочу подвергаться скандалам, бывшим
с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко не привлекательна.
— Именно какое дело? — продолжал он. Если ты думаешь,
что в наших отношениях не играет роль
с моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь,
что мизерною подачкою в Москву ты купила меня, то поздравляю тебя
с такою победою, а себя
с таким твоим лестным мнением о моей особе.
— Остается только пожалеть,
что не понимаешь. Всякая любовь должна соединяться
с уважением. Ревность же к первой, встретившейся на пути любимого человека смазливой девчонки доказывает неуважение к нему. Как же ты решаешься посылать за мною Стешу? Почему не ревновать и к ней?
— Будь благоразумнее и этого не случится. Поверь мне,
что княжна мне сама по себе совершенно не нужна. Она нужна мне, как средство. Я желаю заслужить полное доверие князя, сделаться даже в будущем его поверенным. Я только для тебя согласился быть учителем.
С зимы я займусь адвокатурой. Как поверенный князя, я могу спокойно приезжать сюда по делам, даже гостить, мы будем видиться чаще. Я буду, кроме того, на страже интересов любимой женщины, т. е. твоих.
Княжна Маргарита Дмитриевна, сказав тетке,
что Гиршфельд ей понравился, не сказала фразы, а, напротив, была далеко не вполне откровенна
с ней по этому поводу.
Слушала она и педагогические курсы, и акушерские, принималась заниматься и историей, и математикой, и естественными науками, но
с ужасом чувствовала иногда,
что к серьезному труду она неспособна,
что единственный, благополучный для нее исход — это появление маркиза или кавалера де-Мезон-Руж, но таковых, ставших за это время более практичными, не являлось.
И вдруг является Гиршфельд и
с первого дня знакомства приковывает к себе ее внимание, почти влюбляет ее в себя. Было над
чем призадуматься.
Впрочем, все старались наперерыв быть любезными
с Гиршфельдом, видя,
что это очень приятно самому князю.
—
Что,
с каким поличным? — не на шутку перепугался тот, схватываясь за карман, где хранился бумажник
с записками княгини.
—
Что вы тут около профессора нашего прилипли? Подите посадите
с княгиней, ей, чай, одной скучно.
Впрочем, надо сказать,
что Зинаида Павловна
с некоторого времени, видя на деле благие результаты начертанной Гиршфельдом программы их отношений, довольная выказываемым им страстным чувством в часы весьма часто устраиваемых Стешей их свиданий наверху, почти успокоилась и уверилась в его искренности, а потому стала смотреть на проделываемую им, по ее мнению, комедию ухаживания за племянницей довольно равнодушно.
Визит князя к ней
с Николаем Леопольдовичем еще более укрепил в ней уверенность в практическом уме Гиршфельда и в убеждении,
что он действует лишь для нее.
О
чем шептались эти вековые старожилы княжеских владений? Вспоминали ли они в тихой беседе свежую в памяти их одних повесть минувших лет? Сравнивали ли они прошедшее
с настоящим, давая ему надлежащую оценку, или же, одаренные даром прозрения,
с ужасом перешептывались о грядущем?
Она была в положении незнакомого
с местностью путника, сбившегося
с дороги и идущего по какой-то, не зная, приведет ли эта дорога к желанному жилью, где он может отдохнуть от далекого пути, но идущего только потому,
что видит впереди себя другого путника, бодро и весело шагающего по этой дороге.
Образ бледного чернокудрого молодого человека,
с восторженным взглядом глубоких умных глаз, в Москве, в первый год ее вступления на самостоятельный путь, когда она еще была твердо уверена,
что у нее хватит силы и энергии пройти предначертанный путь, да и самый путь казался ей и более краток, и более верен.
Он не задавался мечтами о широкой деятельности, не требовал себе обширного горизонта; он говорил,
что можно и достаточно быть полезным в маленьком кругу,
что принесение пользы надо соразмерять
с силами и возможностью человека, он указывал на лепту вдовицы, поставленную Великим Учителем выше богатых приношений.
Она видела,
что он говорит
с ней, вдохновленный к вей чувством любви, она наблюдала, как это чувство зародилось, росло. Она ощутила даже в своем сердце на него мимолетный отклик, и испугалась,
что это послужит ей препятствием для достижения высших целей, установит ее в тесные рамки будничной жизни.
Он, конечно, не разделит даром
с ней добычу; даром не подаст ей даже руки, чтобы вывести на настоящий путь, но он говорил ей,
что красота тоже капитал.
Побеседовав несколько времени
с княгиней, и уверив ее,
что злоупотреблять позволением князя Александра Павловича занимать ее было бы
с их стороны опрометчиво для будущего, он оставил ее за любимым ее занятием — раскладыванием пасьянса, а сам поспешил на террасу, оканчивать свой разговор
с княжной, который он решил сегодня же довести до благополучного конца, так как почва, по его мнению, была подготовлена.