Неточные совпадения
Разочарованная ли судьбою, утомленная ли долгим ожиданием, или же под влиянием страсти, но только в один прекрасный
день, или лучше сказать вечер, она убежала из родительского дома с сыном и наследником неизмеримых богатств незадолго до того отошедшего к праотцам
местного откупщика.
Положим, на самоубийство будет похоже мало, но, приняв во внимание, что Сергей Павлович Карамышев так же много смыслит по следственной части, как я в китайском языке, да и остальные ваши
местные жрецы Фемиды довольно убоги — я полагаю, что они, за отсутствием мотивов для отравления князя посторонним лицом, поспешат покончить это
дело именно в этом смысле.
Карамышев, Новский и Голь прибыли туда почти следом за становым приставом, оставившим усадьбу лишь накануне утром. Совершены были обычные формальности, и акт о самоубийстве обвиняемого в умышленном отравлении князя Александра Павловича Шестова, т-ского мещанина Якова Петрова Быстрова был приобщен следователем к
делу, следствие по которому
местным производством было окончено.
Поезд Екатеринбурго-Тюменской железной дороги прибыл к конечному пункту своего движения — в Тюмень. Это было в последних числах июля 188* года, в семь часов утра по
местному времени.
День был воскресный.
Расплатившись с извозчиками, Антон Михайлович сдал багаж, взял себе билет первого класса и вошел на пароход, где в общей мужской каюте застал только одного пассажира. Они разговорились. Попутчик оказался
местным купцом Иннокентием Павловичем Китмановым, ехавшим по
делам в Томск.
Гиршфельд нашел нужным в виду все продолжавшегося над ним следствия провести это лето белее скромным образом и в более уединенной местности, так как состояние его духа
день ото
дня становилось тревожнее, хотя из Москвы и получено было известие о прекращенни
местным прокурорским надзором
дела по обвинению его в убийстве Князева, в виду объяснения самого покойного, записанного в скорбном диете Мариинской больницы, но от петербургского прокурорского надзора, видимо, ему не предстояло отделаться так легко и скоро.
Неведомый уехавший в Москву, был допрошен через
местного судебного следователя. Князь Шестов и Зыкова были вызваны тоже в качестве свидетелей по
делу Луганского и были всецело на стороне Николая Леопольдовича.
У него есть на месте доверенное лицо, которое будет сообщать ему о
местных делах и нуждах; наконец, нет-нет, да вдруг ему вздумается:"Не съездить ли заглянуть, что-то в нашем захолустье творится?"И съездит.
Теперь, когда явился Филипп Иванович, настоящий двигатель жизни, и я рассказал ему о ходе
местных дел, было решено, что он останется в городе, добудет денег, откроет торговлю чем-нибудь, возьмёт Алёшу приказчиком себе и примется за устройство газеты для нас. А Василий, сын лесника, уехал в губернию, к рабочим.
Неточные совпадения
— Ты знаешь, — в посте я принуждена была съездить в Саратов, по
делу дяди Якова; очень тяжелая поездка! Я там никого не знаю и попала в плен
местным… радикалам, они много напортили мне. Мне ничего не удалось сделать, даже свидания не дали с Яковом Акимовичем. Сознаюсь, что я не очень настаивала на этом. Что могла бы я сказать ему?
На другой
день утром Самгин читал в
местной газете: «Есть основания полагать, что налет был случаен, не подготовлен, что это просто грабеж».
За утренним чаем небрежно просматривал две
местные газеты, — одна из них каждый
день истерически кричала о засилии инородцев, безумии левых партий и приглашала Россию «вернуться к национальной правде», другая, ссылаясь на статьи первой, уговаривала «беречь Думу — храм свободного, разумного слова» и доказывала, что «левые» в Думе говорят неразумно.
Все это текло мимо Самгина, но было неловко, неудобно стоять в стороне, и раза два-три он посетил митинги
местных политиков. Все, что слышал он, все речи ораторов были знакомы ему; он отметил, что левые говорят громко, но слова их стали тусклыми, и чувствовалось, что говорят ораторы слишком напряженно, как бы из последних сил. Он признал, что самое дельное было сказано в городской думе, на собрании кадетской партии, членом ее
местного комитета — бывшим поверенным по
делам Марины.
— Странный вопрос, — пробормотал Самгин, вспоминая, что
местные эсеры не отозвались на убийство жандарма, а какой-то семинарист и двое рабочих, арестованные по этому
делу, вскоре были освобождены.