Неточные совпадения
Совершенная блондинка, с золотисто-льняным цветом роскошных волос, с миниатюрной, но изящной фигуркой, прелестным личиком прозрачной белизны
и нежным румянцем, с ангельским, каким-то не от
мира сего выражением, она была бесконечно доброй девушкой, обожающей своего старого отца
и довольной своим положением, находясь за последние годы безотлучно при нем, так как он уже несколько лет не сходил с кресла на колесах,
и ведя все домашнее хозяйство.
Соберите со всего
мира весь сор, грязь, отброски, издающие невозможное зловоние, налолните всем этим колоссальный золотой сундук,
и все человечество, мимо соборов, монастырей, церквей
и часовен, мимо произведений искусств, мимо гениальных изобретений, мимо наполненных перлами человеческого ума
и знаний книгохранилищ, мимо памятников исторической старины
и исторических деятелей, побежит любоваться на этот «золотой сундук», с жадностью
и наслаждением вдыхая зараженный вокруг него миазмами воздух.
— В физиологии, как в науке о теле, о материи, едва ли можно искать подтверждения этого явления чисто нравственного
мира. Вообще же можно сказать лишь одно, что первые впечатления юности всегда сильнее
и продолжительнее в последующие годы.
За чаем началась между друзьями задушевная беседа о пережитом, передуманном
и перечувствованном в долгие годы разлуки. Рассказ Карнеева, прожившего эти три года прежней однообразной жизнью труженика науки, вдали от общества, от
мира, полного соблазнов, не представлял из себя ничего выдающегося, не заключал в себе ни одного из тех романических эпизодов, которые яркими алмазами украшают воспоминания юности.
Долго стоял на коленях в тихой молитве,
и слезы градом сыпались из его глаз, но это были не горькие слезы отчаяния, а теплые, облегчающие душу, вносящие в нее
мир.
Ему казалось, что весь
мир сосредоточился для него в этом маленьком клочке земли, закрывшем прах единственного горячо любимого им существа, что здесь вместе с ним похоронена вся прежняя его жизнь
и над этим холмиком, подобно одной из лежащих на нем распускающихся роз, распускается для него более отрадная, светлая жизнь.
В небольшой келье, где пахло кипарисом, где тихий свет лампад смешивался со светом потухающего дня, проникающего в узкие окна, в полумраке, возбуждающем благоговение, исповедал Иван Павлович перед настоятелем монастыря свою душу
и высказал ему твердое, еще перед воротами Зачатьевского монастыря появившееся в нем намерение уйти из
мира.
Я твердо решил уйти из
мира и отдаться Богу, который отныне есть моя единственная любовь.
Он не счел даже нужным указывать будущему своему брату по схиме тяжесть обязанностей, принимаемых им на себя, силу искушений молодости
и оставленного
мира, трудность послушничества.
Молча благословил он его на подвиг
и отпустил с
миром, обещав взять его под свое начало.
— Приказывай, моя царица, я достигну всего, всего! — восторженно восклицал он
и в голове его звучала сила, на самом деле способная завоевать
мир.
Несмотря на то, что при их свиданиях как
и при посещениях Карнеевым Шатова во время болезни, разговор ни одним словом не касался грустного прошлого, похороненного в могиле княжны Лиды
и близкой от нее кельи послушника Ивана, Антону Михайловичу тяжелы были свидания с ушедшим из
мира другом.
Он издал книжку своих рассказов
и имел довольно громкое имя в газетном
мире, сделался заправским литератором, что, впрочем, не мешало ему собирать дань с купечества, но сравнительно более крупную.
— Ничуть! В виду почти постоянного запустения в этой гостинице, попасться во время совершения самого дела нет ни малейшей вероятности. Когда же на другой день в запертом номере найдут княгиню отравившуюся в постеле, с ключом от номера под подушкой, то не может быть никакого сомнения, что все следователи
мира признают самоубийство. Будет даже
и причина — это растрата ею опекунских денег.
— Поезжай, любовь к падшим
и раскаявшимся — высшая любовь! — сказал этот уже совершенно отрекшийся от
мира человек.
Первый был недюжинный артист-музыкант, московская знаменитость, хотя много лучей славы, окружающей его имя, было позаимствовано от выдающегося артистического успеха его брата — общеевропейской известности здравствующего
и первенствующего среди русского музыкального
мира до сего дня.
— Не могу же я им отказать от места среди сезона
и пустить по
миру! У них, наконец, контракты!..
Дела шли плохо, капиталы княгини
и княжны Шестовых таяли как воск в плавильной печи; выручало еще до сих пор бесконтрольное распоряжение имениями
и капиталами князя Владимира Александровича Шестова, но
и этому, как всему в
мире, предвиделся конец;
и при этом еще ежеминутное ожидание появления новых
и новых свидетелей прошедшего, концы которого далеко, как оказывалось, не канули в воду.
Николай Ильич Петухов жил уже не на набережной Москвы-реки, а в одном из переулков, прилегающих к Воздвиженке, занимая две квартиры — внизу помещалась редакция
и контора, а в бельэтаже жил он сам со своим семейством. Николай Ильич занимал большую квартиру, зала, гостиная
и кабинет были убраны комфортабельно, хотя немного безвкусно, так как новая блестящая бронза
и картины в золоченых рамах неведомых
миру художников резали глаз.
Все петербургские «светила медицинского
мира» перебывали у постели больного
и продолжали ежедневно посещать его, но не могли сказать ничего утешительного княгине, откровенно заявляя, что исход болезни ее мужа несомненно смертельный,
и лишь можно поддерживать,
и то сравнительно недолгое время, угасающую жизнь.
Больной как-то просветлел
и укрепился духом
и хотя был так же слаб, как
и прежде, но жгучие боли прекратились. Он стал говорить о своей смерти, но в этих словах не слышалось не только страха, но даже сожаления о покидаемом
мире.
Решившись вести дело именно в этом смысле,
и уверенный в успехе, Николай Леопольдович на другой же день заключил с Луганским у петербургского нотариуса Ивановича условие, по которому получал 30 % с ценности имений при поступлении их в полную собственность
и распоряжение Луганского, из каковой ценности должна быть вычтена сумма, имеющая, в случае надобности, быть выданной Антонине Луганской, если дело окончится
миром. Луганский, со своей стороны, выдал ему полную доверенность.
В этом письме он уведомлял ее, что получил доверенность от Василия Луганского на ведение против нее дела об уничтожении ее права пожизненного владения именьями, доставшимися ей после ее покойного мужа, брак с которым признан петербурскою духовною конситориею недействительным, а потому предлагал ей
и даже советовал окончить дело
миром за единовременное вознаграждение, о сумме которой она бы благоволила сообщить ему письменно в наивозможно непродолжительном времени.
— Ну, что, милейший князь, — ласково начал он, — видно «худой
мир лучше доброй ссоры»
и «старый друг лучше новых двух», — протянул он ему руку.
Погруженный в заботы о своем заведении, он
и жил, впрочем, совершенно замкнутою жизнью, вращаясь в тесном кругу представителей московского педагогического
мира. Желанным, но редким гостем был у него отец Варсонофий, имя, принятое Иванов Павловичем Карнеевым, принявшим схиму
и бывшим уже казначеем Донского монастыря.
Константин Николаевич любил беседу с этим умным, развитым, образованным, по убеждению, ушедшим из
мира, но
и в стенах монастыря усердно служившим наукам, человеком.
—
И зачем понес его черт в этот чиновничий город — там нашего брата как раз подтянут! — выразил вслух свое мнение Андрей Матвеевич Вурцель, продолжавший уже на свой страх
и счет содержать в Москве «Кабинет совещаний
и справок»
и причислявший себя тоже к адвокатскому
миру, прочитав известие об аресте Гиршфельда.
— В кассе нашли всего один кулон в два с полтиною! — рыдая сообщила она. —
И себя,
и детей по
миру пустили!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.