Неточные совпадения
Составив себе такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее
в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться
в ней самой себе. Он же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как
свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
Вступив на новый жизненный путь, связав на всю жизнь, как ей по крайней мере казалось,
свою судьбу с избранным ею человеком, она зажила какою-то двойною жизнью.
Ум ее лихорадочно работал, нервная система, доведенная до высшего напряжения, как бы закалилась; неведомая доселе страсть охватила все ее существо, а между тем,
в душе царил какой-то страшный покой.
Он давно уже подыскал
в уме своем оправдания ее с ним поступка, ее поспешного бегства из Москвы, после того счастливого для него дня, когда он увидал
в ее глубоких, как море, глазах светоч зарождающейся взаимности.
— Что вы там ни говорите, барон, про
своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но
ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого
ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор,
в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
По уходе Антона Михайловича, Карнеев опустился на колени перед образами
в теплой молитве о
своем друге. Он молился о том, да избавит его Он, Всемогущий, от тлетворного влияния губящей его женщины. Да исторгнет из сердца его роковую страсть. Да просветит Он его
ум там, вдали,
в разлуке с нею. Он не знал, что самая поездка Шатова за границу — дело тлетворного влияния этой женщины, то есть княжны Маргариты Дмитриевны, что лишь подчиняясь всецело ее сильной воле, уезжал из России Антон Михайлович.
Молодой князь был без
ума от
своего друга и руководителя элегантного адвоката, и мечтал о том времени, когда, достигнув совершеннолетия, он,
в гвардейском мундире, будет кутить вместе с Гиршфельдом
в Петербурге, куда он стремился всей душой.
— С
умом, батенька, приступить надо, под строгим секретом. Прежде всего протрубить
в газетах, что акции эти ничего не стоять, что по ним не будет ничего получено, а потом понемногу начинать скупать, направляя желающих продать к Вурцелю. Он
в своем кабинете эти дела и обделает. Знакомство у вас есть. Каждого продавца надо припугнуть, чтобы он держал эту продажу
в тайне, а то-де собьют цену. Теперь благо еще паника не прошла. Поняли?
Детский
ум ее стал рано работать над выяснением ее положения
в княжеском доме и
своих отношений к родителям.
Двадцать пять тысяч он считал
в своем кармане и прикидывал
в уме расчеты по изданию, способы быстрого успеха и будущие барыши.
Князь Владимир пустился
в восторженное описание личности,
ума, таланта и умения жить
своего бывшего учителя и попечителя, а теперь постоянного поверенного.
Несколько метких замечаний и громких фраз последнего, брошенных
в кратковременном разговоре, так понравились недалекому по
уму отпрыску древнего рода князей Шестовых, что он, разгоряченный к тому же винными парами, начал умолять
своего нового знакомца разделить с ними компанию, на что тот, поломавшись для вида и изрек несколько высокопарных демократических сентенций, согласился.
Другой, менее алчный, чем Николай Леопольдович, сохраненное им до сих пор, за выдачею Петухову, Сироткиной и за постоянными громадными тратами на Пальм-Швейцарскую, состояние считал бы богатством и благословлял бы
свою судьбу, но Гиршфельд воображал себя обобранным и разоренным, прикидывая
в уме, сколько бы было у его, если бы не явились
в его кассу непрошенные загребистые лапы.
Прошло около месяца. Гиршфельд только что вернулся из Москвы, куда ездил для окончания последних дел и решил наконец приступить к «шестовскому» делу. Время казалось ему самым удобным. Князь Владимир
в блаженстве, около
своей ненаглядной Агнессочки, и, считая Николая Леопольдовича главным устроителем этого блаженства, слепо верил
в его дружбу. Ни малейшее сомнение
в уме, практичности и честности его поверенного не могло закрасться
в его душу. Гиршфельд вызвал его к себе «по делу».
«Отдать матери!» — мелькнуло
в ее
уме, но она не хотела, чтобы мать знала о существовании этой бумаги, и кроме того, Марья Викентьевна была далеко не аккуратной, у нее никогда ничего не было заперто, и князь, бывая
в ее доме, мог свободно стащить драгоценную бумагу, на которую Зыкова возлагала все
свои последние надежды. Под влиянием минуты она решила передать ее на сохранение тому же Николаю Леопольдовичу. Задумано — сделано.
Картины прошлого одна за другой восставали
в его
уме, он гнал их со всем усилием
своей воли, а они настойчивее и настойчивее лезли ему
в голову, и он, как бы изнемогший
в борьбе с этим невидимым врагом, закрыл глаза и всецело отдался во власть тяжелых воспоминаний.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян,
в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…
Неточные совпадения
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого
свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием
своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери
в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о
своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни
умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше был умен.
Дни мчались:
в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с
ума. // Весна живит его: впервые //
Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы
в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по нем
свой быстрый бег
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне
в твоем
уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука
своего». —
Часто, право, думаю: «Ну, зачем столько
ума дается
в одну голову? ну, что бы хоть каплю его
в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом
свой держать!