Неточные совпадения
Идя с этим бесстрашно глядящим
в будущее «новым» человеком, она вместе с ним покорит весь
мир.
Известие же о переселении
в лучшие
миры человека, которого мы за несколько часов видели живым, надеющимся, не думающим о скорой разлуке с близкими, не помышляющим о том, что минуты его сочтены, что смерть, грозная, неизбежная, стоит буквально за его спиною — потрясающе.
—
В физиологии, как
в науке о теле, о материи, едва ли можно искать подтверждения этого явления чисто нравственного
мира. Вообще же можно сказать лишь одно, что первые впечатления юности всегда сильнее и продолжительнее
в последующие годы.
За чаем началась между друзьями задушевная беседа о пережитом, передуманном и перечувствованном
в долгие годы разлуки. Рассказ Карнеева, прожившего эти три года прежней однообразной жизнью труженика науки, вдали от общества, от
мира, полного соблазнов, не представлял из себя ничего выдающегося, не заключал
в себе ни одного из тех романических эпизодов, которые яркими алмазами украшают воспоминания юности.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась не она, а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та
в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что потерял
в нем друга, теперь теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному? Я чужд
миру и
мир чужд мне.
Долго стоял на коленях
в тихой молитве, и слезы градом сыпались из его глаз, но это были не горькие слезы отчаяния, а теплые, облегчающие душу, вносящие
в нее
мир.
Ему казалось, что весь
мир сосредоточился для него
в этом маленьком клочке земли, закрывшем прах единственного горячо любимого им существа, что здесь вместе с ним похоронена вся прежняя его жизнь и над этим холмиком, подобно одной из лежащих на нем распускающихся роз, распускается для него более отрадная, светлая жизнь.
В небольшой келье, где пахло кипарисом, где тихий свет лампад смешивался со светом потухающего дня, проникающего
в узкие окна,
в полумраке, возбуждающем благоговение, исповедал Иван Павлович перед настоятелем монастыря свою душу и высказал ему твердое, еще перед воротами Зачатьевского монастыря появившееся
в нем намерение уйти из
мира.
— Я вас знаю за слишком серьезного человека, чтобы думать, что вы решились на такой шаг, не обдумав его всесторонне, а потому у меня не поворачивается даже язык вас отговаривать, хотя я теряю
в вас лучшего помощника, а
мир — лучшего человека.
— Приказывай, моя царица, я достигну всего, всего! — восторженно восклицал он и
в голове его звучала сила, на самом деле способная завоевать
мир.
Несмотря на то, что при их свиданиях как и при посещениях Карнеевым Шатова во время болезни, разговор ни одним словом не касался грустного прошлого, похороненного
в могиле княжны Лиды и близкой от нее кельи послушника Ивана, Антону Михайловичу тяжелы были свидания с ушедшим из
мира другом.
Он издал книжку своих рассказов и имел довольно громкое имя
в газетном
мире, сделался заправским литератором, что, впрочем, не мешало ему собирать дань с купечества, но сравнительно более крупную.
— Ничуть!
В виду почти постоянного запустения
в этой гостинице, попасться во время совершения самого дела нет ни малейшей вероятности. Когда же на другой день
в запертом номере найдут княгиню отравившуюся
в постеле, с ключом от номера под подушкой, то не может быть никакого сомнения, что все следователи
мира признают самоубийство. Будет даже и причина — это растрата ею опекунских денег.
Дела Николая Леопольдовича Гиршфельда, как одного из московских светил адвокатского
мира — так, по крайней мере, чуть не
в каждом номере называла его «петуховская газета», были блистательны.
Николай Ильич Петухов жил уже не на набережной Москвы-реки, а
в одном из переулков, прилегающих к Воздвиженке, занимая две квартиры — внизу помещалась редакция и контора, а
в бельэтаже жил он сам со своим семейством. Николай Ильич занимал большую квартиру, зала, гостиная и кабинет были убраны комфортабельно, хотя немного безвкусно, так как новая блестящая бронза и картины
в золоченых рамах неведомых
миру художников резали глаз.
Больной как-то просветлел и укрепился духом и хотя был так же слаб, как и прежде, но жгучие боли прекратились. Он стал говорить о своей смерти, но
в этих словах не слышалось не только страха, но даже сожаления о покидаемом
мире.
Решившись вести дело именно
в этом смысле, и уверенный
в успехе, Николай Леопольдович на другой же день заключил с Луганским у петербургского нотариуса Ивановича условие, по которому получал 30 % с ценности имений при поступлении их
в полную собственность и распоряжение Луганского, из каковой ценности должна быть вычтена сумма, имеющая,
в случае надобности, быть выданной Антонине Луганской, если дело окончится
миром. Луганский, со своей стороны, выдал ему полную доверенность.
В этом письме он уведомлял ее, что получил доверенность от Василия Луганского на ведение против нее дела об уничтожении ее права пожизненного владения именьями, доставшимися ей после ее покойного мужа, брак с которым признан петербурскою духовною конситориею недействительным, а потому предлагал ей и даже советовал окончить дело
миром за единовременное вознаграждение, о сумме которой она бы благоволила сообщить ему письменно
в наивозможно непродолжительном времени.
Погруженный
в заботы о своем заведении, он и жил, впрочем, совершенно замкнутою жизнью, вращаясь
в тесном кругу представителей московского педагогического
мира. Желанным, но редким гостем был у него отец Варсонофий, имя, принятое Иванов Павловичем Карнеевым, принявшим схиму и бывшим уже казначеем Донского монастыря.
Константин Николаевич любил беседу с этим умным, развитым, образованным, по убеждению, ушедшим из
мира, но и
в стенах монастыря усердно служившим наукам, человеком.
— И зачем понес его черт
в этот чиновничий город — там нашего брата как раз подтянут! — выразил вслух свое мнение Андрей Матвеевич Вурцель, продолжавший уже на свой страх и счет содержать
в Москве «Кабинет совещаний и справок» и причислявший себя тоже к адвокатскому
миру, прочитав известие об аресте Гиршфельда.
—
В кассе нашли всего один кулон
в два с полтиною! — рыдая сообщила она. — И себя, и детей по
миру пустили!
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга
в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… //
Мир вам, тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.