Неточные совпадения
— Не знаю, право, я
было и зашел к
вам посоветоваться… поговорить…
— С удовольствием бы, да поздно, все уже разъехались из училища. Если обратятся, то, конечно, место
будет за
вами, да едва ли, говорю — поздно.
— Не лучше ли
было бы
вам сначала поступить на службу здесь, в Москве, или в Петербурге, наконец, в провинции, там быстрее ход. Я бы мог
вам дать рекомендательные письма. У меня
есть в министерстве юстиции и в разных судебных учреждениях знакомые — люди влиятельные…
— Призвание-то это от
вас бы не ушло, послужили бы годиков пять, не понравится — бросите и прямо
будете присяжным поверенным, а служба великая вещь, она вырабатывает характер, приучает к регулярному, систематическому труду… Подумайте, милейший друг!
— Так… Начинать карьеру с займа плохое дело. Это значит строить здание на песке. Если впоследствии случится нужда и надо
будет перехватить, поверьте,
вы у меня не встретите отказа, но на обстановку, будто бы нужную для адвокатской лавочки (ваше собственное выражение), хоть сердитесь на меня, не дам…
— Еще бы ему не согласиться с
вами, да еще перед тем, как попытаться сделать у
вас заем, а я так думаю, что он
был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
— Извините меня, ваше сиятельство, что я осмелился явиться к
вам не
будучи представленным, без рекомендательного письма, но счастливый случай привел меня сегодня к г. Вознесенскому, и я узнал от него после вашего отъезда, что
вы нуждаетесь в учителе для вашего сына…
— Около
вас, в другую! Это
будет мудрено… — глядя ей прямо в глаза, развязно произнес он.
— Когда
вам будет угодно, я свободен.
— Зачем же умирать? Мой ребенок, — князь подчеркнул слово «мой» —
будет законный. Я имею честь предложить
вам руку и сердце.
— Представляю, баронесса, сказала вместо ответа Зинаида Павловна, — моего жениха. Князь сегодня сделал мне предложение, и я приняла его.
Вас я прошу
быть посаженной матерью. C'est comme ca gu'on dit?
— Я, собственно говоря, в это время обедаю, а когда
вы будете обедать, то я уже ужинаю, потому в восемь часов вместе с курами ложусь спать… За то встаю в пять часов утра, а иногда и раньше. В деревне так и следует, а вот моя любезная супруга…
вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул князь на Николая Леопольдовича.
—
Вы мне не нужны, — объявил он ему, когда тот зажег свечи на письменном столе, — можете идти, до ужина я
буду читать.
— Ничего нет ужасного, — серьезно заметил он, — и не от чего терять голову, в
вас есть все задатки для жизненного успеха: молодость, красота, ум,
было бы только желание.
Прочтите биографии поэтов, писателей, художников, изобретателей, ученых, и
вы убедитесь воочию, что неизвестность и нищета, или унижение и ползанье перед сильными и богатыми
был удел при жизни этих благодетелей человечества, оцененных по достоинству лишь после смерти.
— Перестаньте балаганить! Это совсем к
вам не идет, а преданы ли
вы мне — это я еще увижу, но что не
будете покорны, я это знаю, на это не рассчитываю и даже этого не желаю.
— Увы! При настоящем положении вещей я принужден
был бы отказаться от этой высокой чести. Отказаться в ваших и даже в наших общих интересах, если бы
вы, понятно, пожелали, чтобы они
были общие, — невозмутимо продолжал он.
— За обладание
вами, я готов отдать
вам себя на всю жизнь — это не фраза. Получая
вас, я приобретаю себе полезного союзника и помощника, сохранить которого
будет в моих интересах. Для людей, для света княжна Шестова и помощник присяжного поверенного Гиршфельда
будут только хорошими знакомыми. К нам, у меня уже составлен план, перейдут все капиталы князя Александр Павловича Шестова. Красавица княжна Шестова поможет мне приобрести капиталы и из других рук по моим указаниям, деля добычу, по-братски, пополам.
— Когда мы достигнем главного — богатства, тогда от нас
будет зависеть пойти под венец или нет.
Быть может, поделив добычу, мы захотим разойтись,
вы или я, мы
будем свободны.
— То-то так! Нет,
вы послушайте, я
вам про моего Артура расскажу, диву дадитесь, благоговение почувствуете, зря хвалить не
буду — не продавать. Не продажный он у меня. Генерал Куролесов полторы тысячи за него давал. За пятнадцать тысяч говорю, ваше превосходительство, не отдам. Так-то.
— Зачем же расставаться, можно и не расставаться, если
вы только согласитесь
быть моей женой! — сам не свой, прошептал он, отнимая руки княжны от ее лица.
— Прощаю, прощаю. Возьмите ее от меня, пожалуйста, совсем, а то она мне все пальто слезами испортит, только чур, чтобы в жизни ее с
вами были только такие слезы — слезы радости.
— Как умереть? Ведь он эти дни
был совершенно здоров, весел, ни на что не жаловался.
Вы, доктор, ничего не замечали в нем опасного?
—
Вы сами, надеюсь, согласитесь, что без вашего участия отпереть двери кабинета
было бы рискованно и опрометчиво, — закончил он.
— Приказывать я
вам не смею, да это мне
было бы и не к лицу.
Вы годитесь мне в отцы. Но воспользоваться правами, предоставленными не лично мне, а занимаемому мною положению законом, я не премину… — с достоинством отвечал Леонид Иванович.
— Кого же
вам будет угодно еще допросить? — спросил Карамышев Новского, усевшись за стол.
— Значит
вы убеждены, что правило это верно, что отделаться от впечатлений юности трудно, едва ли возможно, что они, нет, нет да и всплывают из глубины души или сердца, как хотите, и дают себя знать, не смотря на то, что на смену им явились другие впечатления,
быть может, кажущиеся более сильными? — с расстановкой спросила княжна.
— Не отвечайте, я по вашему смущению знаю ваш ответ, если
вы только пожелаете
быть правдивым. Конечно, любили? — продолжала пытать его княжна.
— Друг моего жениха
будет и моим другом, я там много слышала от него о
вас, что заранее
вас полюбила! — с чувством пожала молодая девушка руку представленного ей Карнеева.
— А то, что если бы княжна Маргарита Дмитриевна захотела, — а она, кажется, этого совсем не прочь, — то господин Шатов охотно бы уступил
вас своему другу, не из чувства дружбы к нему, а из чувства любви к вашей сестре. Если же бы, к довершению всего,
вы на это согласились, то счастливее человека, чем господин Карнеев, трудно
было бы и сыскать.
— Успокойтесь, ради Бога, о чем же
вы плачете, все перемелется мука
будет! — бессвязно заговорил он.
— Ведь
вы знаете, что мое положение ужасно, — продолжал он с отчаянием в голосе, — что я, безумно любя
вас, связан навеки с любящей меня девушкой, зародившееся
было чувство к которой поглощено всецело вспыхнувшей вновь к
вам любовью.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась не она, а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что потерял в нем друга, теперь теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли
вы, что значит
быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
—
Вы не
будете ли так добры вместе со мной сопровождать ее?
— Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я не вижу причин для трагических возгласов. Она всегда
была болезненной девушкой, смерть отца и дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна
была свести ее в преждевременную могилу, так не лучше ли, что это случится теперь, а не тогда, когда она
была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых
вы теперь единственная наследница,
были бы в чужих руках.
— Проведете это дело хорошо и
вам будет хорошо.
— С умом, батенька, приступить надо, под строгим секретом. Прежде всего протрубить в газетах, что акции эти ничего не стоять, что по ним не
будет ничего получено, а потом понемногу начинать скупать, направляя желающих продать к Вурцелю. Он в своем кабинете эти дела и обделает. Знакомство у
вас есть. Каждого продавца надо припугнуть, чтобы он держал эту продажу в тайне, а то-де собьют цену. Теперь благо еще паника не прошла. Поняли?
— Для
вас это должно
быть чувствительно?
— Я зайду к
вам, ma tante,
выпить чашку чаю… — сказала она тетке.
— Я
выпью у
вас стакан аршаду! — крикнула княжна.
Я не откажусь от того, что
был вашим любовником, — иметь любовницей красавицу княжну Шестову далеко не позорно, — но я постараюсь доказать, что
вы отравили вашего дядю, желая уничтожить его завещание, уморили вашу сестру, чтобы завладеть ее наследством, и отравили тетку, приревновав ее ко мне, а теперь оговариваете меня из эгоистического желания, чтобы я разделил с
вами вашу участь, едва ли после этого поверят вашему голословному оговору.
Вы были ко мне безжалостны; отняли у меня честь, доброе имя!..
Вы выпили всю кровь мою и насыщались ею, а теперь
вы бросаете меня, как ненужную тряпку, безжалостно топчете своими ногами!..
И когда я увижу вашу гибель, когда я
буду свидетельницей ваших предсмертных корчей, я также нагло, нахально
буду торжествовать, как торжествовали
вы… здесь…
—
Вы были поверенным обвиняемой?
— Оно не полно, подсудимая что-то скрывает,
быть может, очень важное для правильного отправления над ней правосудия,
быть может такие обстоятельства, на основании которых
вы могли бы, с спокойною совестью, дать ей снисхождение,
быть может даже своих сообщников, остающихся безнаказанными, она не хочет раскрыть всецело свою душу перед
вами, своими судьями. Пусть пеняет на себя.
Вы не дадите ей снисхождения.
— Нынче у
вас конец октября, — продолжал смотритель, — она должна уже
быть теперь на месте, так как отправилась в конце навигации, т. е. в августе.
— Княжна думала, что
вы будете ее разыскивать и поручила мне передать
вам это.
— Мое положение теперь безвыходно, — грустным тоном закончила свой рассказ Александра Яковлевна: — жить в Петербурге мне запрещено, а вне его только
вы, баронесса, знаете меня и,
быть может, не откажетесь принять во мне участие…
—
Вы свободны, можете идти домой! Допрашивать
вас не
будут, — сказал пристав, войдя в свидетельскую комнату. — Подсудимая созналась.