— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны
я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
Неточные совпадения
— И
я заприметил, —
счел долгом поддержать в жене мнение и о своей прозорливости старик. — А Талечка, как и что? — после некоторой паузы с тревогой в голосе спросил он, не соображая, что этим вопросом разрушал в уме жены впечатление того, что и он что-нибудь заприметил.
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он
мне представил, почему относительно
меня такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со
мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и сам
я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил, такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него
меня его сиятельство
считали, а того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
— И не осмеливайся… и благо тебе, а за тебя
я рад, одно скажу, рад, покойного отца твоего любил, —
счел за нужное переменить разговор Зарудин.
— Никаких определенных намерений, — проговорил Павел Кириллович, прожевывая кусок, — не хорошо, брат, девку с ума сводить, ферлакурить, без определенных намерений, не
считал я тебя за блазня… не хорошо, не одобряю…
Его превосходительство немножко успокоился, но
я все же
счел нужным замолвить словечко о тебе и о твоем предложении…
— Что
мне Аракчеев, ведь не жениться он собирается на девочке, которая ему в дочери годится, а если он знаком с их семейством, то в этом
я беды не вижу,
я его
считаю далеко не дурным человеком и полезным государственным деятелем, чтобы о нем там ни говорили…
«Нет, это уж
я клевещу на нее. Что бы сказал Кудрин, угадав эту мою мысль? Он все еще продолжает благоговеть перед ней…
считает ее „не от мира сего“. Этим он объясняет отказ ее от личного счастья с ним, Зарудиным, и принесение себя в жертву народной пользе, как он называет ее брак с всесильным временщиком…»
— Нет, зачем пьян?
Я дело говорю, ведь вы же сами
мне говорили, что
меня больше жизни любите, что только часы, проводимые со
мной и
считаете счастливыми, а теперь, когда в будущем это счастье представляется вам сплошь, не урывками, и когда
я этим хочу вас утешить, вы говорите, что
я пьян… — тем же тоном, наливая и опрокидывая в рот еще стакан вина, продолжал Егор Егорович.
— Вы жестоко ошибаетесь! Ваше присутствие в этот час в этом саду, подле этой беседки, совсем не смешно, а, напротив, отвратительно. Если вы не хотите объясниться, то
я должен
считать вас подлецом.
Вы вправе, вспоминая прошлое,
считать меня не только покинувшей вас женою, но и человеком, передавшимся партии ваших врагов…
— О чем вы так спорили? Если вы
считаете меня виновным, то объясните:
я ведь тут налицо — и прежде нежели кто-либо решится сделать
мне дерзость, пусть скажет, что
я сделал дурного против кого-либо из вас? — обратился Василий Васильевич Хрущев к собравшимся на площади поселянам.
—
Я не
считаю их теперь счастливыми, — поднялась она со скамьи.
— Напротив, приехавшие крючки
считают ее именно за Хвостову, а
я им в их деле не помощник… — заметил граф.
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если
я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
Неточные совпадения
— Позвольте еще спросить: ведь эти души,
я полагаю, вы
считаете со дня подачи последней ревизии?
— Нет, брат,
я все ходы
считал и всё помню; ты ее только теперь пристроил. Ей место вон где!
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет,
я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что
считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?
А как стал бы третью тысячу
считать — нет, позвольте:
я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять…
— Я-с вами так облагодетельствована, и сироты-с, и покойница, — заторопилась Соня, — что если до сих пор
я вас мало так благодарила, то… не
сочтите…