Неточные совпадения
«
Что такое?
Что со мной
делается?» — мысленно задавала она себе вопросы, но вопросы эти оставались открытыми.
—
Чего он не может, коли всю Россию выкрасить хочет, — вдруг выпалил фон Зееман,
сделавшись смелее в присутствии Павла Кирилловича, в своих нападках на своего бывшего «благодетеля».
— А по-моему, так оно и
делается… В
чем другом, а в честности старику Хомутову отказать нельзя… Бурбон он, солдат, с Аракчеевым одного поля ягода, в этом мы с ним не сходимся, но прямой, честный, откровенный старик, — за это я его и люблю.
— И
что это с ней
делается, ума не приложу, — говорила она старой няньке Екатерины Сергеевны Акулине, добродушной старушке с вечно слезящимися глазами.
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала, то заплакала только о тебе. О себе мне плакать нечего, да и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу, и не умею. Я третьего дня еще сказала тебе,
что не люблю его, и хотя раздумав после, убедилась,
что сказала неправду, но и теперь даю тебе слово, мое честное слово,
что не
сделаюсь твоей соперницей и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса тому назад он действительно сказал мне,
что он меня любит.
Сообщениям М. Бороздина, называющего в своих воспоминаниях Настасью Федоровну женою мелочного торговца в деревне Старая Медведь мещанина Минкина, куда-то незаметно исчезнувшего, после
чего она из лавочки перебралась в дом графа и
сделалась его сожительницею, и Беричевского, считающего Настасью Федоровну женою грузинского крестьянина, кучера, которого она, когда граф возвысил ее до интимности, трактовала свысока и за каждую выпивку и вину водила на конюшню и приказывала при себе сечь, — нельзя выдавать за вероятное, так как, по другим источникам, Аракчеев сошелся с Минкиной еще до пожалования ему села Грузина.
Когда же эта искра потухла, когда предположение о том,
что любимая девушка
сделается женою другого, стало совершившимся фактом, Зарудин понял,
чем в его жизни была Наталья Федоровна Хомутова, и какая пустота образовалась вокруг него с исчезновением хотя отдаленной, гадательной, почти призрачной возможности назвать ее своею.
Отношения наши с Францией при вступлении на престол императора Александра Павловича были миролюбивы: формальный трактат о мире был подписан в октябре 1801 года. Но мир с Францией не мог продолжаться долго, потому
что первый консул Бонапарт с каждым годом
делался заносчивее с государями и опасным для спокойствия Европы.
Когда
сделалось ясным,
что Наполеон спешит против него с стотысячной армией, Кутузов приказал вывозить из Браунау больных, парки и артиллерию, уничтожить все переправы на реке, не забывая в то же время хладнокровием и даже веселостью оживлять дух жителей и чиновников; затем начал медленно отступать к Вене.
То обстоятельство,
что скромная и, по ее мнению, далеко не красивая Наташа
сделается графиней и первой дамой в империи, а она, красавица Бахметьева, должна будет, быть может, довольствоваться более
чем скромной сравнительно партией, наполняло ее душу почти ненавистью к самоотверженной, любившей ее от всего своего честного сердца Наталье Федоровне.
Собственно, особенных сборов для этого никаких не требовалось, так как в грузинском доме была уже давно устроена и меблирована половина графини, и само приказание готовиться к отъезду, а не просто назначение времени его, как это
делалось графом обыкновенно, доказывало,
что Алексей Андреевич неохотно покидал Петербург.
В силу этого-то граф плотоядными глазами стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение цели в этом случае было сопряжено с риском светского скандала,
чего граф боялся, как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы
сделалась Наталья Федоровна.
Тому,
что Наталья Федоровна не знала о существовании знаменитой фаворитки своего мужа, о
чем знала и говорила вся тогдашняя Россия и даже Европа, она была обязана замкнутости своей девичьей жизни; отец и мать не решились посвятить ее в это, даже когда она
сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие с нею в дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
Все окружающие диву давались, смотря на нее, и даже в сердце Егора Егоровича запала надежда на возможность объяснения с присмиревшей домоправительницей, на освобождение его, с ее согласия, от тягостной для него связи и на брак с Глашей, которая через несколько месяцев должна была
сделаться матерью и пока тщательно скрывала свое положение,
что, к счастью для нее, было еще возможно.
— Только в здоровьи большой изъян от него
делается, — продолжала она вслух, — трех дней после того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно,
что убивство… Баба-то
делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в своей деревне, одна тоже девка на другой день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю,
что все равно,
что убивство, грех, большой грех.
В ночь у ней
сделался страшный жар и бред, она металась и билась в таких судорогах,
что ее принуждены были связать, а на утро отправить в больницу.
— Пошел! — крикнул он кучеру таким голосом,
что тот вдруг
сделался белей полотна и сани вихрем полетели по площади и свернули на Невский.
С ней вдруг
сделался сильный истерический припадок. Она хохотала, прерывая хохот рыданиями, и упала на руки Василия, который бережно опустил ее на траву, сам не зная
что делать.
Рано утром в графскую кухню прибежала Прасковья, отозвала в сторону брата и стала с ним шептаться. По ее уходу Василий Антонов взял большой поварской нож и стал точить его на бруске. По временам он выдергивал из головы своей волос, клал на лезвие ножа и дул на него; волос оставался цел; тогда он с новым усилием принимался точить нож. Наконец, нож
сделался так остр,
что сразу пересек волос. Тогда Василий спрятал нож под передник и вышел из кухни.
Благодаря таким наставникам, мальчик
сделался вполне джентльменом, развязным, ловким, болтливым, надменным и даже немножко безнравственным, а благодаря петербургскому климату и своим менторам, он
сделался интересно бледным,
что приводило в восторг Настасью Федоровну.
Кроме того, он подозревал,
что они знают его тайну и из одного только страдания не бросают его. Это было для него обидно, оскорбительно. Он
сделался едок и желчен — это отделило его от многих.
Наконец, его положение
сделалось так невыносимо-мучительно,
что он стал искать самозабвения: верным средством оказалось вино, и он предался пьянству.
Михаил Андреевич отправился тоже к себе и выпил с горя так,
что до утра проспал без памяти и ничего не слыхал,
что вокруг него
делалось.
Погубивший все,
что было в нем доброго, постыдною наклонностью к вину, он
сделался отвратителен самому себе.
Василий Васильевич Хрущев, отдавшись душой и телом кружку свободомыслящих, собиравшихся у фон Зеемана, с пылкой чуткостью, так свойственной молодости, прислушивался к этим толкам и делаемым из них выводам,
сделался более рьяным поборником проводившихся в кружке идей,
чем фон Зееман, Зарудин и Кудрин, около которых группировался кружок.
Он тотчас же объявил присутствующим,
что передал все права свои брату Николаю, с согласия усопшего императора, и
что теперь Николай Павлович
сделался законным монархом России.
«Вдруг, когда после громкого пения в церкви
сделалось тихо, и слышались только молитвы, вполголоса произносимые священником, раздался какой-то легкий стук за дверями, — отчего он произошел, не знаю, помню только то,
что я вздрогнул и
что все, находившиеся в церкви, с беспокойством оборотили глаза на двери; никто не вошел в них, это не нарушило молчания, но оно продолжалось недолго — отворяются северные двери, из которых выходит великий князь Николай Павлович, бледный; он подает знак к молчанию: все умолкло, оцепенев от недоумения; но вдруг все разом поняли,
что императора не стало, церковь глубоко охнула.
Есть основание полагать,
что часть этих намерений
сделалась известною Александру Павловичу еще в 1818 году, в бытность его в Москве, когда приближенные заметили в нем внезапное изменение в расположении духа и особенное мрачное настроение, какого прежде никогда не замечали.
—
Что же на тебя так повлияло?.. Из-за
чего с тобой
сделалось дурно? — задала вопрос Ольга Николаевна.
— Нет… Не знаю сама с
чего мне в магазине еще
сделалось вдруг дурно… И теперь страшно кружится голова и тошнит.
Граф Аракчеев, несомненно, исполнит волю своей оскорбленной жены, исполнит, положим, не по своему желанию, а из боязни придворного скандала, но
что ей за дело до того, по воле ли графа или против его воли, она
сделается графиней Аракчеевой.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не
сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать,
что там
делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает,
что красавец!» Надобно сказать,
что Павел Иванович был сурьезно уверен в том,
что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.
— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у нас так,
что если не смотришь во все глаза за простым человеком,
сделается и пьяницей и негодяем?
Почтмейстер заметил,
что Чичикову предстоит священная обязанность,
что он может
сделаться среди своих крестьян некоторого рода отцом, по его выражению, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае отозвался с большою похвалою об Ланкастеровой школе [Ланкастерова школа — обучение по системе английского педагога Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так,
что Чичиков переехал к нему в дом,
сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в руку; все положили в палате,
что в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.