Неточные совпадения
— Когда? — вступилась мать. — Обещанного три года
ждут, ишь какой прыткий, годок, другой обождешь, а
то так я тебя, малыша, в Петербург к чужим людям
и отдам.
О, тогда он готов бы преклониться перед ней, даже супругой Аракчеева, готов был издали обожать ее
и ждать, когда судьба доставит ему случай доказать ей делом свою безграничную преданность
и любовь, свято хранить для нее, для нее одной,
те перчатки, которые он получил при поступлении в масонскую ложу, принятие в которую должно было состояться на днях.
— Что-то занедужилось, благодетель мой, может,
и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась я, сердце мое изныло по вас, да по графинюшке,
ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою, да, видно, не допустил меня Бог до
того, окаянную… Все ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
Окружив себя лицами, враждебными всесильному графу, он увидал, что эти лица далее глумления над царским любимцем «за стеною» не идут
и от них ему нечего
ждать нужной протекции, а между
тем, чувствовать себя выкинутым за борт государственного корабля для честолюбивого Зарудина стало невыносимым,
и он решил обратиться к
тому же, как он уверял всех, злейшему врагу его — графу Аракчееву.
Он понял, однако, что если Дибич послал
те же сведения в Варшаву,
то благоразумие требовало от цесаревича не покидать Польшу
и быть готовым на всякий случай. Он сам со своей стороны должен был
поджидать результата полицейских мер, принятых графом Милорадовичем для ареста некоторых заговорщиков
и для вызова капитана Майбороды, за которым граф Милорадович послал своего адъютанта Мантейфеля. От этого капитана, особенно упоминаемого в донесении Дибича, надеялись получить подробные сведения о заговоре.
Государь продолжал
ждать Михаила Павловича, а его приезд, как оказалось после, замедлился, несмотря на поспешность отправления
и быстроту переезда, оттого, что посланный за ним поспел в Ненналь только в два часа пополудни
того же 13 числа.
В конце ноября 1830 года фон Зееманы
ждали из Тихвина Наталью Федоровну Аракчееву, обещавшую приехать, как мы уже знаем, на долгую побывку. Извещенные письмом о времени ее выезда, они
ждали ее с нетерпением,
тем более, что за несколько дней перед этим случилось обстоятельство, положительно ошеломившее фон Зееманов, Зарудина
и Кудрина.
— Да, барышня, уж вы делайте, что я вам скажу, а
то хуже будет, да нам
и некогда… лошади у дома
ждут… Не будете делать — худо вам будет, ох, худо…
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, //
Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
Неточные совпадения
В
тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы
ждала,
ждала природа. // Снег выпал только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Татьяна слушала с досадой // Такие сплетни; но тайком // С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о
том; //
И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, // Сгорая негой
и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа
ждала… кого-нибудь,
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм
и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что
и в деревне скука
та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра
ждала его на страже, //
И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо
ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик
и педант, // Любил методу он из чувства, //
И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).