Неточные совпадения
Хотел ли он под этой маской кажущегося равнодушия скрыть охватившее его
и далеко не улегшееся душевное волнение или же после этой бурной вспышки наступила
так стремительно реакция — как
знать?
—
И вечно ты, мать, с экивоками
и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. —
Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это
и сообрази… Катя-то у нас?
— А может,
и полюбит, как
узнает, что ты его любишь
так…
«Будь, что будет, — решила она, — чего я
так волновалась, еще ничего не
зная, быть может, он
и не думает обо мне, может быть, все это только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей
и вообразила себе Бог
знает что…
Любит ли он меня или нет, я должна помочь Кате в ее беде, я обещала ей
и сделаю, я выскажу ему, что заставлять страдать ее,
такую хорошую, добрую — грех, что он может убить ее своим невниманием, быть может, умышленным; я читала, что мужчины практикуют
такого рода кокетство, он должен
узнать ее, понять ее
и тогда он оценит
и ее,
и ее чувство к нему…»
Доложили о нем графу, ввели в приемную, граф вышел
и, о ужас, капитан в Аракчееве
узнал своего станционного приятеля, при котором он
так бесцеремонно отзывался об Аракчееве.
— В добрый час ты попал,
таких часов у него раз, чай, лет в десять бывает… рад за тебя, рад, хотя многих людей
знаю, которые фаворитами его быть за бесчестие почитают
и по-моему правильно.
— Ну, вот видишь, не
знай я тебя
и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в
такой моде, но
так уж
и быть, живи
и слушай… — засмеялся Кудрин.
— Чего а? Будто ты
и не
знаешь, зачем он ко мне в
такую даль старые кости тряс?..
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она
знает это, любима человеком, которого она любит сама, а между нею
и этим человеком стоит непреодолимая преграда, стоит другая, нелюбимая им девушка, но ее друг, которой она дала слово, страшное слово не быть ее соперницей, эта девушка — Катя, которая
так доверчиво
и искренно дарит ее теперь своим поцелуем.
Андрей Павлович не удивился приезду к нему Николая Павловича,
так как
знал о полученной записке
и ожидал, что его друг не скроет от него результата любовного послания, которого он был случайным почтальоном.
—
Так все, что
знал, тем более, он сказал мне, что
и доктора говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения, а старик плачет, не может понять, какое
такое потрясение-то?
Если она спросит ненароком, куда ты запропал, тогда сейчас тебе
знать дадут, а то
так зря нечего ее
и расстраивать…
Хватит ли у нее сил противостоять этой просьбе горячо любимого человека
и настоянию родителей, конечно, сторонников молодого Зарудина, считающих его хорошей партией для их дочери, а потому, естественно, пожелающих
узнать лично от нее причины странного отказа человеку, которому она
так явно на их глазах
и так долго симпатизировала?
— Образанцев» — «Каков он?» — «Он пожилой человек, может быть, не
так знает фронтовую службу, но говорят добрый
и честный» — «Ну, слава Богу, — заметил Александр Павлович, — эти назначения настоящая лотерея, могли бы попасть опять на
такого мерзавца, как Аракчеев».
Настасья Федоровна подошла к нему совсем близко. Она никогда не слышала его разговаривающим с нею
таким образом. Значит, положение ее относительно графа изменилось окончательно, он
узнал об этом, а потому
и начинает с ней
так разговаривать. Эта мысль подняла еще большую бурю злобы в ее сердце. Но он ошибается, она не сдастся без боя даже перед железною волею могущественного графа!
—
Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные
и государственные не бабьего разума дело,
и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении,
так как он обременен был многочисленною семьею.
Не раздирающих душу сцен
и горьких упреков боялся он, он
знал, что Настасья не решится на них, хорошо памятуя то расстояние, которое существует между ними, не боялся
и предстоящего объяснения с нею,
так как никаких объяснений он ей не был намерен давать, ей, холопке, взысканной его, графским, милостивым капризом.
Уничтожив
таким образом возможность противиться его планам со стороны дочери, он принялся за мать, которая, как он
знал, имела обыкновение советоваться во всех делах со своей „Катиш“, которую она считала чрезвычайно умной
и рассудительной.
Ее удерживало от этого с одной стороны нежелание усугублять
и так глубокое горе матери, потерявшей в лице Федора Николаевича не только любимого мужа, но
и искреннего друга, а с другой — она
знала, что открытие тайны ее супружеской жизни Дарье Алексеевне было равносильно неизбежности окончательно разрыва с мужем, на последнее же Наталья Федоровна, как мы видели, еще не решалась.
Плача на груди матери, она не давала ей в настоящее время повода для расспросов о причине,
так как старуха думала, что они вместе оплакивают дорогого усопшего. Не
знала Дарья Алексеевна, что ее дочь плачет вместе с тем
и о похороненном ее счастье.
— На Лазаревом кладбище, в церкви, нынче годовщина смерти моей матушки, я приехал помолиться на ее могиле
и случайно увидел вас, распростертую, без чувств, у могилы вашего батюшки, кругом не было ни души, я положительно растерялся
и, не
зная, что делать, взял
и принес вас сюда,
так как на дворе дождь…
Оправдалась она
и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства,
так как за время ее от незначительного поранения виска не осталось
и следа, хотя, как мы
знаем из слов Бахметьевой, это не совсем осталось тайной для петербургского общества,
и рассказ об этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках
и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война с Наполеоном, как бы предугаданная русским обществом
и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Граф, действительно, совершенно не
знал своей жены, он, впрочем, даже не понял бы, если бы кто взял на себя труд растолковать ему эти мечты
и стремления; мужчину с подобными идеями он бы не потерпел около себя как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь
такие мысли, как
и в праве на скуку, что мы видели ранее.
Каким образом это случится, она не
знала, но на возможности осуществления этой идеи продолжал настаивать Сергей Дмитриевич,
и она ему верила, главным образом потому, что хотела верить,
так как в подробности его плана он ее еще не посвящал.
Он, понятно, не только не
знал их отношений, но
и того, что этот, родственник живет в ее доме,
так как Сергей Дмитриевич избегал встречи с могущественным обожателем своей кузины.
— Убьет, окаянный, убьет, злобный он
такой стал, огоньки
так в глазах
и бегают… Извести его надо скорей, а как? Агафониху не подошлешь,
и ее пристукнет,
и сюда ко мне придет… из людей никто за меня
и не заступится,
знаю я их, холопов подлых, все, все до единого зубы на меня точат, самой надо, да как? Я с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
— Что же в этом особенного? Мало ли на свете негодяев, способных
и не на
такое преступление. Дать сейчас же
знать сотскому
и исправнику.
— Вот как! А я
так знаю, что Аракчеев только лентяев
и вертопрахов не любит, пьяниц
и мотов преследует, а хорошему слуге
и у него хорошо, — протяжно проговорил проезжий, пристально глядя на Хвостова.
Явившись к новому своему начальству, он
узнал, что все прибывающие на службу в поселения должны были непременно представляться самому графу, а
так как граф накануне выехал в южные поселения, то Хвостову
и предстояло исполнить этот долг по возвращении его сиятельства.
За это время Петр Валерианович Хвостов получил для соображения все письменные
и словесные наставления
и усердно принялся за их всестороннее изучение.
Так как порученная ему постройка находилась, как мы уже
знаем, близехонько от Грузина, то он догадывался о цели
такого распоряжения
и приготовился к борьбе со всякою случайностью, приготовился быть всегда начеку
и настороже под зорким глазом самого графа Аракчеева.
Это исчезновение живого человека было, на самом деле, до того полно
и бесследно, что Ольга Николаевна Хвостова, ничего, кстати сказать, не знавшая о делах сына
и радовавшаяся лишь его успехам по службе,
так как Петр Валерианович хотя писал ей, исполняя ее желание, не менее раза в неделю, но письма его были коротки, уведомляли лишь о том, что он жив
и здоров или же о каком-нибудь важном случае его жизни, как то: получение чина, ордена — встревоженная его продолжительным
и ничем необъяснимым молчанием, сама поехала в Новгород
и там
узнала лишь, что сына ее куда-то увезли, но куда — этого не мог ей никто сказать,
так как никто этого,
и на самом деле, не
знал.
В
таком страшном состоянии Хвостова возвратилась в Москву до того, как мы уже сказали, изменившаяся, что домашние
и знакомые прямо не
узнали ее.
«Ишь, дрыхнет, — пронеслось в его голове, — вот что значит иметь светлое прошлое
и светлое будущее… я давно не спал
так. Будущее, — повторил он мысленно, — впрочем, он не
знает этого будущего, даже очень близкого,
и хорошо, что не
знает, пусть спит, скоро
так заснет, что не проснется».
Он даже потерял навсегда надежду
узнать своих родных. Он был одинок в целом мире
и еще с
таким позорным прозвищем.
— Плохое дело старость, — начал, вздохнув, Алексей Андреевич, — хотелось бы потрудиться да поработать, но силы изменяют. Вот в твои лета я работал
и усталости не
знал. Самый счастливый возраст, чтобы трудиться для собственной
и ближнего пользы —
так охоты, видно, нет, лень одолела, а между тем,
и стыдно,
и грешно человеку в твоих летах тратить попусту время…
«Как, — думал Шумский, идя от архимандрита, — меня смеют трактовать как какого-нибудь пришельца? Разве не
знают они, кто был Шумский в оное
и весьма недалекое время. Можно ли
так бесцеремонно обращаться с бывшим офицером, флигель-адъютантом… Конечно, теперь я не состою им, но все же бывал, да
и теперь все же я отставной поручик, а не кто-нибудь…»
Да это трудно было
и не заметить наблюдавшему за ней — она вся вспыхнула
и так растерялась, что не
знала куда с ней деваться,
и лишь через несколько минут спрятала ее за корсаж.
Василий Васильевич все понял
и все отгадал инстинктом. Ему пришли на память тысячи мимолетных обстоятельств, действовавших
так или иначе на расположение духа
и характер Марьи Валерьяновны. Все это еще сильнее восстало в его уме теперь, когда он
узнал, что между Зыбиным
и молодою девушкою существуют какие-то отношения,
и когда он основательно мог опасаться какой-нибудь дерзкой выходки со стороны первого или просто ловкой западни.
Это письмо, не дошедшее до нас, кажется, имело целью предупредить великого князя Николая Павловича, что усопший император перед смертью не сказал
и не написал ничего относительно какого-либо изменения в порядке престолонаследования,
так как князь Волконский, вероятно,
знал, что Александр I несколько лет тому назад занят был необходимостью самому назначить себе преемника.
Он старался казаться спокойным
и, сообщив эти печальные вести великой княгине Александре Федоровне, которая тотчас же начала молиться, он хотел уже отправиться к императрице-матери, как вдруг от нее поспешно прислали за ним,
так как она, по нескромности своего секретаря Вилламова,
узнала роковую новость.
Николай Павлович стал было расспрашивать его о подробностям заговора, но Ростовцев холодно ответил, что не назовет по имени никого,
так как
и сам имеет смутные
и, может быть, ошибочные сведения, но что великий князь должен
знать, что число приверженцев политических реформ в России весьма велико.
— Поедем, Кудрин,
и по дороге завернемся к доктору
и пришлем его сюда, — сказал Николай Павлович,
и оба друга стали прощаться, как с Антоном Антоновичем,
так и с только что вошедшими в кабинет Лидочкой
и Натальей Федоровной, которым Антон Антонович рассказывал, как он был поражен,
узнав в лежавшем у ворот их дома бесчувственном человеке, принятом им за пьяного, Василия Васильевича Хрущева.
Такого страха, прежде всего, он не мог ощущать,
так как хорошо сам
знал себе цену как государственного деятеля,
знал расположение к себе обоих великих князей Константина
и Николая Павловичей — наследников русского престола, опустевшего за смертью Благословенного,
и следовательно за положение свое у кормила власти не мог опасаться ни минуты.
Печальное происшествие 14 декабря, которое он своим зорким взглядом провидел в течение десятка лет
и старался предупредить, уничтожив в корне «военное вольнодумство», как он называл укоренявшиеся в среду русского войска «идеи запада», но находя постоянный отпор в своем государе-друге, ученике Лагарпа, сделало то, что люди, резко осуждавшие систему строгостей «графа-солдата», прозрели
и открыто перешли на его сторону. Звезда его,
таким образом, перед своим, как мы
знаем, случайным закатом, блестела еще ярче.
— Нет, я
знаю, поэтому
и попросила вас; по завещанию я сделала, простите, без вашего согласия, вас полною распорядительницей моей воли… это
так и должно быть,
так как есть должники, которые должны не мне, а вам, вы давали деньги.
К числу
таких домов принадлежал
и дом Ольги Николаевны Хвостовой, в котором, как мы
знаем, жила Агния Павловна Хрущева — несчастная мать не менее несчастного сына.
Иван Иванович не
знал, с чего начать, но подумав немного, поехал, хотя уже довольно поздно, к генерал-лейтенанту Данилову
и, рассказав в чем дело, просил его превосходительство уволить его хотя на четыре дня в Петербург, на что тот
и согласился, хотя выразил мнение, что все хлопоты отделаться от графа ни к чему не поведут, тем более, что высочайший приказ уже состоялся, но все-таки приказал снабдить билетом.
— Матушка, Наталья Федоровна! Добро пожаловать! — заволновалась старуха. — Только не
знаю, где мне вас поместить; пожалуйте уже к нам в горницы, потому для приезжих комната четвертый день занята
и как освободить ее ума не приложу…
Такая беда стряслась, что жалости достойно!..
— Известно, баба… волос дорог, а ум короток. Не дело безумной потакать, мертвого младенца столько дней не прибранного держать… Наедет кто-нибудь из властей… Ох, как достанется… А кому?.. Все мне же, а не бабе… Баба что… дура… для нее закон не писан… а моя
так совсем об двух ярусах… Сегодня же отниму у ней трупик
и отвезу к отцу в имение. Пусть хоронит, как
знает…