Неточные совпадения
Может быть, Елизавета Андреевна так быстро и согласилась, чтобы воспользоваться
этим случаем и отдалить
время разлуки
с сыном. В Москву он должен был ехать к родным и прекословить его отправке она не имела оснований.
Аракчеевы приехали в самое неблагоприятное
время. Командир корпуса генерал Мордвинов умер 5 октября 1782 года; временно заведовал корпусом генерал Мелиссино, который был утвержден директором только 22 февраля 1783 года. Императрица поручила ему, ознакомясь
с корпусом, сделать соображение к совершенному преобразованию
этого заведения, согласно общих предположений для воспитания юношества целой империи.
Спешим оговориться, что обращение графа
с остальными его дворовыми, а также и его подчиненными, ни чем не разнилось вообще от обращения помещиков и офицеров того
времени, и если рассказы о его жестокостях приобрели почти легендарную окраску, то
этим он обязан исключительно тому, что в течение двух царствований стоял одиноко и беспартийно вблизи трона со своими строгими требованиями исполнения служебного долга и безусловной честности и бескорыстной преданности государю.
Выдались, впрочем, около двух лет во все
время его службы при Алексее Андреевиче, о которых он любил вспоминать и вместе
с этими воспоминаниями в его уме возникал нежный образ ангела-барыни —
эти годы были 1806 и 1807-й, а
эта ангел-барыня была жена графа Наталья Федоровна Аракчеева.
Окончив чтение
этого письма, Павел Кириллович обыкновенно
с торжествующим видом взглядывал на своего собеседника, вставал со своего вольтеровского кресла и, бережно уложив в шифоньерку бумаги, возвращался на место и некоторое
время молчал, выжидая вопроса.
В
это время в кабинет вошел Павел Кириллович. Офицеры поспешили застегнуть сюртуки и почтительно стали здороваться
с его превосходительством.
Это стало
с ним за последнее
время случаться нередко, он сердился на себя, но не мог ничего поделать
с собой: обитательница коричневого дома окончательно похитила его сердечный покой.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их дома молодым Зарудиным, но вместе
с тем и была довольна
этим обстоятельством: ей казалось, что
время даст ей большую силу отказаться от любимого человека, когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами
с отцом и матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее
этими последними.
Невинная забава могла бы кончиться благополучно, если бы на грех в
это самое
время на Крестовский остров не переправился
с Зиновьевской дачи в парадном ялботе граф Аракчеев вместе
с Клейнмихелем.
С этого момента началась дружба Аракчеева
с наследником престола, а затем государем Александром Павловичем. Они оба в одно
время вышли из кабинета государя.
Генерал
этот, изумленный внезапною немилостью государя, обратился к графу Кутайсову, объяснив несправедливость и клевету Аракчеева. Кутайсов был в то
время в ссоре
с последним и потому поспешил открыть истину государю.
Во
время этих, всегда коротких, визитов граф очень мало разговаривал
с Натальей Федоровной, всегда выходившей к нему по приказанию родителей, беседуя больше
с Федором Николаевичем, и только сладко на нее посматривал и смачно целовал здороваясь и прощаясь протягиваемую ему миниатюрную ручку.
Австрийцы имели свои понятия о войне, считали выработанными военные правила непреложными, а на русских смотрели, как на недозрелых еще для высших военных соображений, почему, например, хвалили Кутузова, как полководца, но находили нужным руководить его действиями;
с другой стороны, сам император Александр думал, что, воюя такое продолжительное
время с Наполеоном, австрийцы лучше русских могли изучить образ войны
с ним, и, считая себя в
этой кампании только союзником Австрии, находил более приличным, чтобы главными деятелями в ней были австрийский генералы.
Нельзя сказать, чтобы Егор Егорович без душевного трепета принял решение вступить в грузинскую службу, но его побудила к
этому неопределенность будущего, так как старик Апфельбаум, сильно прихварывавший за последнее
время, уже
с год как искал случая продать свою аптеку и пожить на покое.
— Больна… Неделю лежит… И
с чего
это с ней приключилось… — по
временам про себя бормотал Алексей Андреевич.
Наталья Федоровна проводила дни в своей комнате, гуляла и, встречаясь
с мужем во
время утреннего и вечернего чая, завтрака, обеда и ужина, была по-прежнему ласкова и только чаще прежнего жаловалась на свое нездоровье, но
эти жалобы, ввиду близости Минкиной, не особенно трогали графа.
„
Это не к добру, что-нибудь, да над ними стрясется“, — решила она, платя дань обычному, господствовавшему в то
время суеверию, наряду
с занесенным
с запада безусловным неверием.
Несмотря на то, что
с момента нашего знакомства
с обеими девушками, Хомутовой и Бахметьевой, не прошло и двух лет,
время это успело сильно изменить их обеих, и если брызги житейской грязи только недавно коснулись молодой графини Аракчеевой и совершили в ее внутреннем мире внезапный мучительный переворот, то что касается ее подруги, она, увы, сравнительно, гораздо ранее окунулась
с головой в грязный житейский омут.
„Кубышка“ тетеньки, как он звал Мавру Сергеевну, не давала ему покоя, но он не видел возможности легко завладеть ею. Жениться на своей кузине — отдаленность их родства не мешала
этому — но практический юноша не хотел так дешево продать свою свободу, тем более, что
с этой кузиной можно было, по мнению Талицкого, спокойно и без свадьбы проволочить
время. Надо было измыслить другой план и как можно скорее, так как кредиторы усиленно его одолевали.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства, так как за
время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя, как мы знаем из слов Бахметьевой,
это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об
этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война
с Наполеоном, как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Да и, кроме того, Наталья Федоровна за последнее
время как-то совершенно окаменела — для нее все казалось безразлично.
С некоторой душевной тревогой следила она за известиями
с театра военных действий, и
эта тревога увеличилась, когда вскоре после битвы при Прейсиш-Эйлау получено было известие о выступлении гвардии, в рядах которой служил Зарудин, в Юрбург под начальством великого князя Константина Павловича, а затем и сам государь поехал в лагерь.
Чувствовалось, что им далеко не закончена борьба
с этим злодеем, гиеной, грабителем, негодяем революции, как называли в то
время Наполеона в русских журнальных статьях и драматических произведениях.
Победоносные русские войска вернулись из Парижа,
этого еще недавнего логовища «апокалипсического зверя», как называли в то
время в России Наполеона,
с знаменами, покрытыми неувядаемою славой, имея во главе венценосного вождя, боготворимого войском и народом.
В описываемое нами
время это уже была не та стройненькая, смуглая хорошенькая девочка, какою мы знали ее семь лет тому назад, а вполне и роскошно развившаяся девушка
с черной как смоль косою,
с матовым цветом лица,
с ярким румянцем на щеках, покрытых нежным пушком, но
с прежними красиво разрезанными глубокими темно-коричневыми глазами, полузакрытыми длинными ресницами и украшенными дугами соболиных бровей.
До
этого времени с Лидочкой занималась сама Дарья Алексеевна, обучая ее знанию русской грамоты, на которой, и то
с грехом пополам, оканчивалось и ее собственное образование.
Ему шел в
это время тридцать восьмой год, лета цветущие для мужчины, но на его прекрасное лицо,
с необъяснимо приятными чертами, соединяющими в себе выражения кротости и остроумия, государственные и военные заботы уже наложили печать некоторой усталости, хотя оно по-прежнему было соразмерной полноты и в профиль напоминало лицо его великой бабки — императрицы Екатерины II.
Антон Антонович фон Зееман, произведенный за
это время в полковники, жил вместе
с женою своею Лидиею Павловной на 6 линии Васильевского острова, в том самом домике, где «турчанка Лидочка» провела свое детство и юность, где встретилась со своим ненаглядным «Тоней», как ласкательно называла она своего мужа.
Эта одутловатость и
это выражение изнурения явились последствиями периодического пьянства, почти запоя, которому она предавалась за последнее
время и проводимые ею бессонные ночи в отвратительных оргиях
с избранными дворовыми.
Все
это она
с прежним искусством скрывала от зоркого глаза графа, положительно ослепленного за последнее
время хитрой женщиной.
Эта отвратительная сцена, могущая найти себе оправдание лишь в той мучительной сердечной боли, какую должен был испытать при обнаруженных изменах покойной, почти, за последнее
время, боготворимой им женщины, граф Алексей Андреевич,
этот «жестокосердный идеалист», каким он остался до конца своей жизни, казалось, утешила
эту боль, а его самого примирила
с жизнью.
Прибежавший
с берега Волхова в графский дом Петр Федоров застал графа уже вставшим; он был одет в серый военного покроя сюртук на беличьем меху и ходил взад и вперед по своему обширному кабинету, пристально взглядывая по
временам на висевший на стене большой во весь рост портрет государя Александра Павловича работы Дау.
Это было его обыкновенное утреннее занятие.
Таким образом, два
с половиною года тянулись тяжкие для него испытания, и за
это время он успел получить чин капитана и даже орден.
Государь Александр Павлович жил в
это время уже более месяца в Вильне со всем двором и
с графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым, делая смотры и маневры.
Во
время разгара
этого веселого, блестящего праздника, при начале мазурки, один из флигель-адъютантов
с озабоченным видом подошел к государю и, наклонившись, шепотом передал ему известие о вторжении неприятеля в пределы России.
Государь удивленно вскинул свои чудные глаза на говорившего, оставил одну из польских дам,
с которой до
этого времени разговаривал, взял флигель-адъютанта под руку и отошел
с ним в отдаленный угол залы, на ходу движением руки подозвав к себе графа Аракчеева.
Известие о переходе французами Немана через несколько минут стало известно всем присутствовавшим на бале и принято было
с совершенно различными чувствами: русские негодовали, поляки торжествовали, хотя, конечно, явно
этого в данное
время не выказывали.
— Э… коли говорить, так видно надо все говорить, — сказала она, махнув рукою. — Годов
это куда уж более двадцати схоронила я моего покойничка Ивана Васильевича и осталась после него тяжелою. Прихожу я к Настасье Федоровне, я-таки частенько к ней хаживала: бывало, песни попоешь и сказочку ей расскажешь, да и выпьешь
с ней за компанию, и всегда хорошее вино пьешь, шампанское называют. Весело
время проводили, особенно когда графа дома не было. Вот таким манером, раз сижу я у ней, а она и говорит...
— Она спешит… и
это меня радует, а то меня очень беспокоит ее грусть за последнее
время, и я не могу хорошенько объяснить ее себе… Я говорю
это тебе, Вася, так как ты у нас свой…
С величайшим удовольствием я пользуюсь сегодняшним праздником, чтобы рассеять Маню и дать ей возможность повеселиться… Для меня
эти балы — одна усталость, но веселье Мани сторицею искупает ее…
Это было подробное донесение об обширном революционном заговоре,
с давнего
времени готовившегося против императорского правительства. Тайные общества имели сильное разветвление в армии, не только в Петербурге и Москве, но и в разных местах.
Адлерберг начал набрасывать очерк манифеста, как вдруг великому князю пришла мысль поручить его редакцию знаменитому историку Карамзину, который находился в
это время в Зимнем дворце. Карамзин часто приходил после смерти императора Александра, и великий князь Николай Павлович, который ценил как его характер, так и его талант, имел
с ним частые беседы. Поэтому он велел позвать его и передал ему необходимые заметки и инструкции.
— Подумайте, господа, о совете, который я позволил себе дать вам, —
с тем же непокидавшим его все
время спокойствием сказал Ростовцев, пожимая руку своего друга Коновницына. — Ты найдешь в
этом пакете мое и свое оправдание.
С рокового дня 14 декабря, когда он по назначению членов «Союза благоденствия» — какою злою ирониею звучало в
это время это название — должен был
с некоторыми из своих сотоварищей изображать «бунтующий народ», вел несчастный, к ужасу своему прозревший в самый момент начала безумного, братоубийственного дела, скитальческую жизнь — жизнь нового Каина.
В то
время, когда войска шли в атаку мимо государя, а я стоял рядом
с его высочеством, он вдруг обратился ко мне: «Знаешь ли, Алексей Андреевич, я говорю
это тебе, так как знаю, что ты совершенно поймешь меня.
«Я ласкал ее, — продолжал рассуждать сам
с собой граф, — но только тогда, когда у меня было свободное
время, было желание, разве я мог разделять страсть
этой огненной по натуре женщины, не естественно ли, что она изменяла мне?»
Двадцатилетнего периода
времени как бы не существовало: ее менее чем двухлетняя совместная жизнь
с графом, казалось ей, окончилась только вчера. Так живо
это далекое пережитое и выстраданное ею представилось ей перед моментом свидания
с человеком, именем которого, окруженным частью удивлением и уважением, а частью злобною насмешкою и даже проклятиями, была полна вся Россия и который по закону считался ей мужем.
— Простите, что я задерживаю вас, но я должна была сказать вам
это, я хотела сказать, я ношу ваше имя, и мне приятно заявить вам, что
с недавнего
времени я стала гордиться
этим именем, как русская, верноподданная моего царя. Теперь перехожу к просьбе… не к одной даже, а к двум…
Карп Карпович просматривал книги, и хотя по книгам все, отчеты были верны, исправно подведены итоги и всякие концы; плутней были припрятаны, но всегда находилось что-нибудь, дабы придраться к старосте
с тем, чтобы его посечь. Тит, выезжая еще из тамбовской вотчины, знал уже, что его посекут; но ведь на
это барская воля. Барская же воля в
этом случае основывалась не на уликах в плутовстве, а в убеждении, что староста Тит уже непременно плутует, а потому надобно его поучить на будущее
время.
Что говорили они в
это время — было тайною, но Ольга Николаевна выходила из дома Ираиды Степановны, как и другие, искавшие там утешения,
с легким сердцем и спокойствием на душе.
Вслед за тем ему было передано подлинное письмо цесаревича великого князя Константина Павловича 1822 года и повелено написать проект манифеста о назначении наследником престола великого князя Николая Павловича,
с тем, чтобы акт
этот, оставаясь в тайне, пока не настанет
время привести его в исполнение, хранился в московском Успенском соборе
с прочими царственными актами.
Он не сомневался, что существование манифеста, по крайней мере, известно князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, которому, в качестве московского военного генерал-губернатора, надписью на конверте поручалось вскрыть его в свое
время, но не решился объясниться
с князем по
этому предмету, не имев на то полномочий.