Неточные совпадения
Аракчеевы приехали в самое неблагоприятное время. Командир корпуса генерал Мордвинов умер 5 октября 1782 года; временно заведовал корпусом генерал Мелиссино, который был утвержден директором только 22 февраля 1783 года. Императрица поручила ему, ознакомясь
с корпусом, сделать соображение к совершенному преобразованию этого заведения, согласно общих предположений для воспитания юношества
целой империи.
Целые вечера проводил он в беседах
с Натальей Федоровной, и предметами этих бесед были большею частью интересующие их обоих отвлеченные темы.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи
с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина
целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
По берегу Крестовского острова, восемьдесят лет тому назад, при звуках военных оркестров,
с одной, то есть
с сухопутной стороны и роговой придворной музыки, несшейся или
с реки, или
с противоположной Нарышкинской дачи, прогуливался, смело можно сказать, весь Петербург de la hante volee, самого высшего, блестящего общества. Это происходило в будни в течение
целого лета.
Во время этих, всегда коротких, визитов граф очень мало разговаривал
с Натальей Федоровной, всегда выходившей к нему по приказанию родителей, беседуя больше
с Федором Николаевичем, и только сладко на нее посматривал и смачно
целовал здороваясь и прощаясь протягиваемую ему миниатюрную ручку.
— Эту, брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему
с шалою, но все же
целой головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
Союзники хотели покончить дело миролюбиво и
с этой
целью предлагали Наполеону даже некоторые уступки, как вдруг он нарушил люневильский договор, присоединив к Франции Генуэзскую республику и отдав Лукку своей сестре Елизе, принцессе Баччиоки.
Сделавшись графиней, она, конечно, ничуть не изменилась к ней и
с согласия графа Алексея Андреевича, на которого не осталась без влияния задорная красота молодой девушки, всюду таскала ее за собой в театры, на балы, и от себя не отпускала по
целым неделям.
В силу этого-то граф плотоядными глазами стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение
цели в этом случае было сопряжено
с риском светского скандала, чего граф боялся, как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину
с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
Одним из главных и усердных его помощников в этом деле был граф Алексей Андреевич Аракчеев, и, кроме того,
с этой
целью, под личным председательством его величества, был составлен военный совет из фельдмаршалов: графа Салтыкова и графа Каменского, военного министра Вязмитинова, генералов Кутузова, Сухтелена и других.
Он не упрекал и не стыдил его, он даже, казалось, не замечал угнетенное положение его друга и в силу этого гораздо вернее приближался к
цели,
с особою чисто женскою нежностью и необычайным искусством вливая целительный бальзам утешения в душевные раны Зарудина.
Он не касался «тайны сердца» несчастного Николая Павловича, не требовал от него во имя дружбы, зачастую становящейся деспотической, откровенности в этом направлении, он, напротив, ловко лавировал, когда разговор касался тем, соприкасавшихся
с недавно так мучительно пережитым им прошлым. Николай Павлович хорошо понимал и высоко ценил эту сердечную деликатность своего друга, а потому не только не уклонялся от беседы
с ним, но
с истинным удовольствием проводил в этой беседе
целые вечера.
Мы уверены, что довольно было бы единого слова вашего к сохранению тайны, но мы ведаем также и слабость сердца человеческого и потому, над священною книгою религии, наполняющею сердца всех нас, приемлем, для обеспечения себя, клятвы ваши, связующие вас посредством сей священной книги
с нами: для того требуем мы клятвы к хранению тайны, дабы профаны, не понимающие
цели братства, не могли издеваться над оною и употреблять во зло.
Казнокрадство и взяточничество, эти две язвы тогдашней русской администрации, против которых всю свою жизнь боролся граф Алексей Андреевич,
с особым ожесточением были им преследуемы в бытность его военным министром. Кроме беспощадных исключений уличенных в этих пороках чиновников и примерных их наказаний, Алексей Андреевич прибегал к оглашению поступков не только отдельных личностей, но даже
целых ведомств в печати путем приказов.
— Другого!.. —
с иронией вставил Алексей Андреевич, в душе которого поднялась
целая буря.
— Не оставьте и впредь вашими милостями, ваше сиятельство! —
с комическим почтением проговорил Сергей Дмитриевич, привлекая к себе свою кузину и крепко
целуя ее в губы.
Наряду
с этим продолжением платонического романа двух уже испытанных в битве
с жизнью людей шел другой более реальный по своим конечным
целям роман между Антоном Антоновичем и Лидочкой.
— Я приму это к сведению, ваше величество, —
с поклоном отвечал Аракчеев. — Позвольте мне лишь выразить мнение о
цели этих поселений…
Фон Зееман начал свой рассказ. Он передал свое дежурство почти
целый день в приемной графа, свою беседу
с ним, ответ его, справки, наведенные на месте, и, наконец, свой доклад графине Аракчеевой. Он повторил сказанные ею слова: «Да будет Его святая воля!»
Он, казалось, забывал о проведенных минутах близости
с этой властной женщиной и тотчас же после страстных объятий и жгучих
поцелуев являлся почтительным, раболепным слугою, памятуя расстояние между ним, как одним из бесчисленных лакеев графа, и ею — фавориткою самого его сиятельства.
Особенной привязанности к графу и к Минкиной у него не было. Он бы, кажется, не соскучился, если бы не видал их
целые годы; лишь к Лукьяновне его влекла какое-то бессознательное чувство, ему часто хотелось повидаться
с нею, посмотреть на нее. Он думал, что эта симпатия была результатом искреннего ее к нему расположения.
Он даже потерял навсегда надежду узнать своих родных. Он был одинок в
целом мире и еще
с таким позорным прозвищем.
Принять присягу от этих караулов он поручил генералу Потапову и послал
с этою же
целью своего адъютанта Адлерберга в казармы корпуса инженеров, состоявшего под его непосредственным начальством.
К великому князю Николаю Павловичу граф Алексей Андреевич относился
с восторженным благоговением. Он казался ему идеалом русского самодержца. Хладнокровный, настойчивый, прямой в своих действиях, неуклонный в достижении своей
цели — все эти качества великого князя приводили в восторг Алексея Андреевича.
В то утро, когда графиня Наталья Федоровна Аракчеева решилась сделать
с ей одной известными
целями, о которых Антон Антонович и Лидочка только догадывались, визит своему мужу, после восемнадцатилетней разлуки, в период которой у них не было даже мимолетной встречи, граф Алексей Андреевич находился в особенно сильном покаянном настроении.
В холодные зимы приятным теплом охватывало всякого, кто входил в переднюю, но еще теплее было в спальне Ираиды Степановны, где обыкновенно она сидела по
целым дням, одетая почти всегда в ситцевом капоте на вате,
с ост-индским клетчатым платком на плечах и таким же платком на голове.
Ему доставляло удовольствие исполнять ее капризы, ухаживать за ней во время ее припадков злобы, ссориться и мириться
с нею, трепать ее по свежей щечке и
целовать в как бы из мрамора выточенный лоб, гулять
с нею под руку по аллеям грузинского сада, чувствовать трепетание молодой груди и иногда прерывистое, полное нетронутой страсти дыхание молодой девушки.
Ошеломленный неожиданностью, Орлицкий
с силой отшатнулся от постели, но руки Татьяны Борисовны точно окостенели и она всем туловищем повисла на шее Орлицкого, продолжая
целовать его
с бешеной страстью.
Последних побудили расстаться
с невской столицей, кроме перехода на службу в Москву Антона Антоновича
цели масонского общества, совершенно прекратившегося в Петербурге и в небольших остатках еще продолжавшего влачить свое существование в Белокаменной.
— Это можно, я ей дала утром сегодня прямо
с ложечки,
целую чашку выпила и кусочек булки съела, только сама ни до чего не дотрагивается, боится из рук ребенка выпустить…
Прошла, быть может, одна минута, показавшаяся Екатерине Петровне
целою вечностью. Все далекое прошлое, связанное
с именем вот сейчас, сейчас имеющей войти в комнату графини, — проносилось в уме молодой женщины.
Судьба Жени Зыбина была устроена в каких-нибудь полчаса. Евгений Николаевич договорился
с директором, отдал вперед на год деньги и на обзаведение и,
поцеловав сына, оставил его в пансионе.
Только оставшись наедине
с самим собою, он понял, что затаенной даже от самого себя главнейшей
целью его жизни, кроме искупления вины, была надежда, несбыточная и безумная, но все же надежда на свидание
с Марьей Валерьяновной, и что теперь, когда эта надежда совершенно исчезла, образовавшаяся в его сердце и уме пустота сделала ему жизнь каким-то тяжелым, невыносимым бременем.
Читатель, без сомнения, догадался, что Сергей Дмитриевич под угрозой увез Екатерину Петровну из Москвы на самом деле не для нежных воспоминаний сладких
поцелуев прошлого, а лишь для того, чтобы обеспечить себе привольное будущее: он ни на минуту не задумался уничтожить когда-то близкую ему женщину, которая стояла преградой к получению его сыном Евгением, опекуном которого он будет состоять как отец, наследства после не нынче-завтра могущего умереть Петра Валерьяновича Хвостова, — Талицкий навел о состоянии его здоровья самые точные справки, — завещавшего все свое громадное состояние своей жене Зое Никитишне, в которой он, Сергей Дмитриевич,
с первого взгляда узнал Катю Бахметьеву.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок
целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к себе ведут, //
Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Час от часу плененный боле // Красами Ольги молодой, // Владимир сладостной неволе // Предался полною душой. // Он вечно
с ней. В ее покое // Они сидят в потемках двое; // Они в саду, рука
с рукой, // Гуляют утренней порой; // И что ж? Любовью упоенный, // В смятенье нежного стыда, // Он только смеет иногда, // Улыбкой Ольги ободренный, // Развитым локоном играть // Иль край одежды
целовать.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без
цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.