Неточные совпадения
Мясистый, неуклюжий, слегка вздернутый нос «дулей», по меткому народному выражению, портил все
его лицо, но зато
глаза,
с их тусклым цветом, производили странное впечатление.
Она наивно не спускала
глаз с его стройной фигуры,
с его выразительного матово-бледного лица, оттененного небольшими, но красивыми и выхоленными черными усиками и слегка вьющимися блестящими волосами на голове,
с его, как бы выточенного из слоновой кости, лба и сверкающих из-под как будто вырисованных густых бровей больших, умных карих
глаз.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я
его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и
с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без
него с тоски умираю, увижу
его,
глаза отвести не могу, а взглянет
он — рада сквозь землю провалиться, да не часто
он на меня и взглядывает…
Это был высокий, худощавый старик,
с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд
его узко разрезанных
глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо, что
глаза есть зеркало души, то в
глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к
нему людей, не исключая и
его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Последний, живой портрет своей покойной матери, не имел
с ним ни малейшего сходства, кроме разве роста и осанки. В
его красивом и открытом лице матовой белизны,
с большими умными карими
глазами, тонким, совершенно правильным носом никто бы не нашел ни единой родственной черты
с лицом старика-отца.
Прощаясь
с Николаем Павловичем, она не решилась поднять на
него глаз.
А теперь эта девушка так неожиданно, так низко пала в
его глазах, а
с ней вместе пало и разбилось
его чувство,
он сам к себе даже почувствовал презрение за это чувство.
Молодой Зарудин уже
с нескрываемым удивлением поднял на
него глаза.
Он чуть было не рассказал отцу историю
с запиской и о назначенном свидании, но какое-то внутреннее чувство удержало
его.
Он один должен быть судьей ее —
его разрушенного идеала! Зачем вмешивать в эту историю других, хотя бы родного отца.
Он сам ей в
глаза скажет, как
он смотрит на подобный ее поступок.
Зарудин в подробности рассказал
ему, как содержание записки, так и впечатление, произведенное
им на
него, подкрепленное долгим разговором
с отцом, и, наконец, беседу
его с Натальей Федоровной, беседу, возвысившую ее в
его глазах до недосягаемого идеала и низвергнувшую
его самого в пропасть самопрезрения.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения
их дома молодым Зарудиным, но вместе
с тем и была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от любимого человека, когда
он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее
глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина,
их таинственными переговорами
с отцом и матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими последними.
— Хорошо, очень хорошо! — гнусил более обыкновенного, видимо, раздраженный граф, — молодцы гвардейцы, достойно ведут себя, поддерживают честь мундира, на деревянных лошадках
с пьяных
глаз катаются. Завтра же доложу государю. Порадую
его их воинскими подвигами.
Граф бросил было на
него грозный взгляд своих тусклых
глаз, но этот взгляд встретился
с глядевшими на
него с мольбой
глазами Талечки.
Тогда и брак ее
с Аракчеевым получал в
его глазах иную окраску, являясь самопожертвованием восторженной идеалистки, быть может, направленной на этот путь постороннею волею — волею ее родителей.
На портрете была изображена красивая полная шатенка,
с необычайно добрым выражением карих
глаз, и
с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда
он еще был в корпусе, но память о которой была жива в
его душе, и
он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий на голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
Старика общими усилиями прибывшего доктора и Кудрина
с трудом привели в чувство и
с трудом же объяснили, что жизнь
его сына вне опасности и что даже, по счастливой случайности, веки правого
глаза лишь слегка опалены.
Русские батальоны, не поддержанные никаким резервом, атакованные
с боку, когда
они шли в атаку
с фронта, были отброшены на склоны возвышенности на
глазах самого императора, удивленного и опечаленного непредвиденной катастрофой.
Сюда
глаз не кажет, в Питер не зовет, писем и
с Егорушкой сколько
ему уж написала, ни на одно хоть бы слово ласковое ответил: окромя распоряжений по вотчине, ничего не пишет.
— Да откуда
он проявился такой, королевич сказочный? —
с деланной зевотой спросила Настасья Федоровна, хотя блеск ее
глаз доказывал, что она далеко не без интереса слушает рассказ своей наперсницы.
Он остался
с глазу на
глаз с графской фавориткой, смущенный, растерянный, не решаясь ни подойти ближе, ни шагнуть назад,
с глупо растопыренными руками,
с неотводно на лежавшую красавицу смотревшими
глазами.
—
С чего волнуетесь? Не ожидал. Не любите… — передразнила она
его, злобно сверкнув
глазами в
его сторону и продолжая быстро шагать по комнате. — Как
с чего? Я-то куда денусь? Две волчицы в одной берлоге не уживаются.
В силу этого-то граф плотоядными
глазами стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение цели в этом случае было сопряжено
с риском светского скандала, чего граф боялся, как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и
он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину
с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как стал насмешливо называть Алексей Андреевич,
глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
Алексей Андреевич, освоившись
с полумраком комнаты, различил теперь вполне черты лица своей домоправительницы.
Ему показалось, что она на самом деле похудела, хотя это не уменьшало ее красоты, а мягкий свет лампад, полуосвещая ее лицо
с горевшим лихорадочным огнем, устремленными на графа
глазами, придавал этой красоте нечто фантастическое, одеяло было наполовину откинуто и высокая грудь колыхалась под тонкою тканью рубашки.
Долго не спала она в эту ночь, лежа
с открытыми
глазами и обдумывая, удается ли ей и ее Сержу вторая главная часть
их гнусного плана.
Больной
с немою укоризною посмотрел на
них, возвел
глаза к небу, как бы давая тем знать, где искать
им утешение в
их утрате, или же давая понять, куда лежит
его путь, затем набожно сложил руки крестообразно на груди, вытянулся и закрыл
глаза.
Когда могила была засыпана, граф подал руку Наталье Федоровне и повел ее к карете. Садясь в нее, она обернулась, чтобы посмотреть на рыдающую мать, поддерживаемую под руки двумя незнакомыми ей генералами, и вдруг перед ней мелькнуло знакомое, но страшно исхудавшее и побледневшее лицо Николая Павловича Зарудина. В смущенно брошенном на нее украдкой взгляде
его прекрасных
глаз она прочла всю силу сохранившейся в
его сердце любви к ней, связанной навеки
с другим, почти ненавистным ей человеком.
«Быть может, это… за
него!» — мелькало в ее голове, и ей невольно вспоминался бледный, исхудалый Зарудин,
с устремленным на нее полным беззаветной любви взглядом глубоких
глаз.
На
него напала смелость отчаяния.
Он с ужасом думал, что вот сейчас промчатся эти чудесные мгновения, когда она,
его бывшая Талечка, здесь, рядом
с ним.
Он глядит в ее дивные
глаза,
он чувствует ее дыхание.
—
С кем это вы изволили сегодня прогуливаться по кладбищу?.. — глядя на нее в упор, спросил вернувшийся из дворца граф за вечерним чаем, когда
они остались
с глазу на
глаз.
— Убьет, окаянный, убьет, злобный
он такой стал, огоньки так в
глазах и бегают… Извести
его надо скорей, а как? Агафониху не подошлешь, и ее пристукнет, и сюда ко мне придет… из людей никто за меня и не заступится, знаю я
их, холопов подлых, все, все до единого зубы на меня точат, самой надо, да как? Я
с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
Чуть касаясь пола, как кошка, добралась она до двери этой комнаты и приложила свой
глаз к замочной скважине. Представившаяся ей картина вполне подтвердила доклад Агафонихи. Еле мерцающая, сильно нагоревшая свеча полуосвещала комнату и спавшего крепким сном поперек кровати Егора Егоровича.
Он даже сполз
с перины и лежал, закинув голову назад. Богатырский храп гулко раздавался среди окружающей тишины.
Черные стены мраморной пещеры окружали
его; при слабом свете лампады, висевшей над
ним,
глаза его встретили мертвую голову и близ нее развернутую библию на бархатной голубой подушке, обшитой золотым галуном. Вверху темное мерцание изображало также мертвую голову
с двумя внизу накрест костями и надписью: «Memento mori».
Затем, позвав брата-прислужника,
он приказал
ему снять
с Николая Павловича мундир, жилет и сапог
с левой ноги, перевязать ногу крепко платком выше колена, завязать
глаза и, спустив
с левого плеча рубашку, обнажить грудь. Вывел
его, приставя обнаженный меч к груди, из мрачного убежища.
— Да спадет повязка
с глаз его, да удостоится видеть свет лучезарный!
Огонь вспыхнул перед
глазами Николая Павловича и исчез, и
он увидел перед собою в освященной круглой зале около сорока человек, сблизившихся в полукружии к
нему с устремленными прямо против
него мечами.
Когда все заняли свои места, великий магистр велел подвести Зарудина к своему престолу. Посреди зала лежало изображение храма Соломонова, через которое Николай Павлович проходил
с завязанными
глазами. Теперь
он мог видеть, что ноги
его переставляли для того, чтобы ступать на изображения, последовательно на те места, которые ведут постепенно к святилищу.
«Я не спускал
глаз с государя, — говорил адъютант Багратиона Давыдов, — мне казалось, что
он прикрывал искусственным спокойствием и даже иногда веселостью духа различные чувства,
его обуревавшие и невольно обнаруживавшиеся в ангельском взгляде и на
его открытом, высоком челе».
Это было, впрочем, делом одного мгновения. Она снова прочла в
глазах Николая Павловича, неотводно устремленных на нее, ту немую мольбу, которая заставила ее продолжить
с ним свидание в церкви святого Лазаря семь лет тому назад. Она прочла в этих
глазах, как и тогда, и то, что
он никогда не заикнется ей о своей любви и не покажет ей, что знает о ее сочувствии
ему.
На постоянно как бы
с окаменелым выражением лице Алексея Андреевича невозможно было прочесть никакого впечатления от читаемых строк, только в конце чтения углы
его губ судорожно передернулись и густые брови сдвинулись и нависли над орбитами
глаз, как бы под гнетом внезапно появившейся мысли.
В том самом углу гостиной, где некогда притаившись любила играть в куклы маленькая Лидочка, теперь тоже сиживал, окруженный игрушками, хорошенький белокурый мальчик
с блестящими черными
глазами, восьмилетний сын супругов фон Зееман — «Тоня», Антон Антонович II, как в шутку называли
его отец и мать.
Семидалов наклонился, но вдруг
его точно что отбросило в сторону.
Его глаза встретились
с глазами покойницы.
Несколько раз
он боязливо оглянулся по сторонам и снова стал медленно приближаться к трупу. Сделав над собой неимоверное усилие,
он схватил
его и повернул навзничь и вдруг встретился
с спокойным взглядом мертвых
глаз — свет луны падал прямо в лицо покойника.
Наконец,
он не выдержал, свернул лошадей в сторону и остановился, делая вид, что
ему надо слезть
с брички. Мимо
него проехал в таратайке, запряженной парой лошадей, какой-то крестьянин, почтительно снявший шапку перед офицером. Талицкий храбро глянул
ему в лицо, в
глаза и не прочел ничего подозрительного.
Государь удивленно вскинул свои чудные
глаза на говорившего, оставил одну из польских дам,
с которой до этого времени разговаривал, взял флигель-адъютанта под руку и отошел
с ним в отдаленный угол залы, на ходу движением руки подозвав к себе графа Аракчеева.
Последний встретил
его со слезами на
глазах и восторженно любовался
им — видно было, что
его самолюбие было вполне удовлетворено
его образованием.
Он приказал отвести
ему комнаты в главном доме, был
с ним ласков и постоянно твердил
ему, что
он, как честный дворянин, должен быть предан царю до последней капли крови.
Он ехал туда
с надеждою узнать отца и мать, думая найти родных
его сердцу, думая разделить
с ними свое горе, выплакать
его на родной груди, найти себе родственное участие и утешение в
глазах матери, но, увы, жалко обманулся.
Припоминая свою жизнь,
он вздрагивал
с тем чувством отвращения к себе, которое ощущается людьми, когда
глазам их представляется гнойная рана или ползущая гадина.
Робко вошел
он в
его апартаменты и
с трепетным сердцем предстал пред лицо Фотия. Долго читал
он Шумскому наставления, говорил много дельного и
с чувством. Это сознавал сам виновный и слезы градом полились из
его глаз.
Красивая внешность, соединенная
с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о любви к
нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической смерти, и призраке этой дамы, преследовавшем Зыбина по ночам, так что
он изменил совершенно режим своей жизни и день превращал в ночь и наоборот — сделали то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная девушка влюбилась в красивого брюнета, в
глазах которого, на самом деле, было нечто демоническое.
Хрущев был высокий стройный шатен,
с умным, но некрасивым лицом, единственным украшением которого были большие, голубые
глаза, дышавшие неизмеримой добротой, но подчас принимавшие выражение, доказывавшее непоколебимую силу воли
их обладателя.