Неточные совпадения
Петр Андреевич, со
своей стороны, при редких встречах относился, к нему более по-родственному, но в этих отношениях молодой офицер-идеалист чувствовал снисходительное потворство его бредням со стороны человека до мозга костей практика, каким был Клейнмихель, что еще более раздражало фон Зеемана и
делало разделяющую пропасть между ними все глубже и глубже.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего не
сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву, как размышлял это и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший
свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными и стояли без крыш и потолков.
Затем, в описываемую уже нами эпоху при Александре I, архитектор Модьи представил
свои предположения об устройстве города на Васильевском острове и Петербургской стороне; на этот проект государь сказал: «Проект ваш был проектом Петра Великого, он хотел
сделать из Васильевского острова вторую Венецию, но, к несчастью, должен был прекратить работы, ибо те, коим поручено было исполнение его мысли, не поняли его: вместо каналов они
сделали рвы, кои до сих пор существуют».
Любит ли он меня или нет, я должна помочь Кате в ее беде, я обещала ей и
сделаю, я выскажу ему, что заставлять страдать ее, такую хорошую, добрую — грех, что он может убить ее
своим невниманием, быть может, умышленным; я читала, что мужчины практикуют такого рода кокетство, он должен узнать ее, понять ее и тогда он оценит и ее, и ее чувство к нему…»
— Прости, соколик мой ясный, прости, желанный мой, из одной любви к тебе, моему касатику, все это я, подлая,
сделала, захотелось привязать тебя еще пуще к себе и видела я, что хочешь ты иметь от меня ребеночка, а меня Господь наказал за что-то бесплодием, прости, ненаглядный мой, за тебя готова я жизнь отдать, так люблю тебя, из спины ремни вырезать, пулю вражескую за тебя принять, испытать муку мученическую… — начала, обливаясь слезами, причитать Настасья Федоровна, стараясь поймать в
свои объятия ноги отступавшего от нее графа.
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но с тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора
делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по
своему усмотрению, но Маак был человек неспособный, и сами немцы говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
Воскресенский, увидав эту улыбку и приняв ее за насмешку над
своей растерянностью, с неимоверным трудом заставил себя
сделать шаг к постели и дрожащим голосом произнес...
Со скамейки, стоявшей у ее ног, быстро поднялась Агафониха, прерванная в середине доклада
своей благодетельнице о приезде графа с графинею,
сделала графу почти земной поклон и кубарем выкатилась из комнаты, не забыв, впрочем, плотно притворить за собою дверь.
— О себе? Да что же мне о себе думать-то, разве я
своя, я твоя, благодетель мой, до конца живота твоя, что захочешь ты, то с верной холопкой
сделаешь, захочешь — при себе оставишь, а захочешь — на двор с Мишей выкинешь или, может, одну — твоя воля графская, а мне чего же о себе думать.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца
своей правой руки. — Хорошо, значит, я
сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра узнали бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
Стараясь поработить Германию и Италию, он
сделал братьев
своих королями: Иосифа — неаполитанским, Людовика — голландским, а другим
своим родственникам и даже маршалам роздал во владение мелкие графства, княжества и баронства, образованные из захваченных у соседей земель; затем из Баварии, Вертемберга, Бадена, Гессен-Дармшадта и других германских земель устроил так называемый Рейнский союз, которому подчинил все мелкие германские земли («медиатизовал» их), чтобы самому под именем протектора (protecteur de la confederation du Rhin) распоряжаться их вооруженными силами.
Быть может, он и
сделал бы в этом отношении исключение для
своей жены, но его ум не мог понять необходимости какого-либо послабления в супружеской жизни, этого прообраза монархического правления.
Оба государя вступили на барки и отплыли от берега одновременно. Наполеон стоял впереди
своих сановников: Мюрата, Бертье, Дюрока и Коленкура, в мундире старой гвардии, с лентой Почетного Легиона через плечо и в известной всему миру шляпе, скрестив руки на груди, как его и тогда уже изображали на картинках. Барки причалили к плоту одновременно, но Наполеон успел раньше взойти на паром и
сделать несколько шагов навстречу Александру.
Он горячо убеждал ее вернуться к нему, не
делать его сказкой города, вспомнить его и
свое положение, обещал исправиться.
Граф одних обходил молча, другим выражал
свое одобрение, а некоторым
делал строгие выговоры.
— Тяжело, брат, сойдешься с кем по душе, а потом и видишь, что она норовит тебе гадость
сделать, а смерть не берет, одно остается — самому пойти за ней! — заключал он, по обыкновению,
свои угрюмые монологи.
Делать было нечего и Шумский решил обратиться за разъяснением мучившего его рокового вопроса к тем, которых считал
своими отцом и матерью, к графу Аракчееву и Настасье Федоровне.
Графу Алексею Андреевичу, конечно, не нравилось его поведение — он преследовал его
своими холодными наставлениями. Михаил Андреевич стал избегать его, как вообще всех людей, и сидел более в
своей комнате за бутылкой. Вопрос о его происхождении не давал ему покоя. Ему сильно хотелось разрешить его, но кто мог это
сделать?
На долю Шумского выпало сопутствовать ему. Чтобы занять и развлечь
своего покровителя, которому
делать всякого рода неприятности было для него весело, он начал напропалую кутить в дороге.
Красивая внешность, соединенная с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о любви к нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической смерти, и призраке этой дамы, преследовавшем Зыбина по ночам, так что он изменил совершенно режим
своей жизни и день превращал в ночь и наоборот —
сделали то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная девушка влюбилась в красивого брюнета, в глазах которого, на самом деле, было нечто демоническое.
Марья Валерьяновна, конечно, не высказала
своей матери
своего мнения о Зыбине и
своего желания, чтобы он бывал в их доме, но после того, как он не был принят,
сделав визит, вдруг сделалась скучна и задумчива.
— Уж ты, ma chere,
сделай от него тайно, а то ведь он молод, глуп,
своего счастья не понимает, ведь эта молодежь все верхогляды, самолюбцы, мечтатели… Я скажу ему, что выигран процесс, оставшийся после отца…
— Клянусь честью, — возразил спокойно Ростовцев, — что Коновницын совершенно не участвовал во всем том, что произошло между великим князем и мною. Я
сделал то, что должен был
сделать всякий хороший гражданин, преданный
своей стране и
своему государю. Я ни на кого не доносил, но предупредил императора, чтобы он принял надлежащие меры…
Печальное происшествие 14 декабря, которое он
своим зорким взглядом провидел в течение десятка лет и старался предупредить, уничтожив в корне «военное вольнодумство», как он называл укоренявшиеся в среду русского войска «идеи запада», но находя постоянный отпор в
своем государе-друге, ученике Лагарпа,
сделало то, что люди, резко осуждавшие систему строгостей «графа-солдата», прозрели и открыто перешли на его сторону. Звезда его, таким образом, перед
своим, как мы знаем, случайным закатом, блестела еще ярче.
Наконец, настроение Алексея Андреевича после грузинской катастрофы и пережитых треволнений было далеко не из таких, чтобы он даже мог думать о власти. Последняя тяготила его, и он совершенно искренно не раз говорил
своим приближенным, что его многосложные обязанности ему уже не по силам, что ему надо отдохнуть, удалиться от дел, и только любовь к
своей родине не позволяет ему
сделать этого.
В то утро, когда графиня Наталья Федоровна Аракчеева решилась
сделать с ей одной известными целями, о которых Антон Антонович и Лидочка только догадывались, визит
своему мужу, после восемнадцатилетней разлуки, в период которой у них не было даже мимолетной встречи, граф Алексей Андреевич находился в особенно сильном покаянном настроении.
— Выхлопочите ему помилование у государя, пошлите его на Кавказ, или переведите к себе в военные поселения… Он достаточно наказан и горит искренним желанием искупить
свою тяжелую вину перед царем и отечеством… Председательствуя за него, вы не покривите душою и
сделаете доброе, христианское дело…
Это было нетрудно: несколько небольших подачек в виде ленточек, старых платьев и мелких денег
сделали Настю преданной, верной
своей госпоже собачкой.
— Проходите, проходите, матушка, в горницу… Все расскажу по порядку… Может, советом мне поможете, что
делать… Ум хорошо, а два лучше… Свой-то я на старости лет растеряла…
Переход этот показался резким только одной Марье Валерьяновне, так как, на самом деле, охлаждение к ней мужа шло постепенно, и он сначала принуждал себя ласкать ее, старался забыться под ее ласками, но это принуждение себя
сделало то, что он стал к ней чувствовать физическое отвращение и головой бросился в омут разврата и кутежей, чтобы найти то забвение, которое он почти в течение целого года находил в страсти к
своей молодой жене.
— Боже мой, Боже мой, что я
сделала! — воскликнула она через мгновение, вырвав у Петра Валерьяновича
свои руки и закрыв ими лицо.
— Что же ты такое
сделала? — перешел он на сердечное ты. — Разве невеста не может поцеловать
своего жениха?..
Генерал Скобелев, славный отец еще более славного сына, в бытность
свою в то время в округах, при сборе поселян в экзерциргаузе, тоже не упускал ни одного случая
делать резкие и вразумительные увещания.
Каждый, позванный к ответу, чтобы оправдать себя,
делал показания на других, а те, в
свою очередь, ссылались или слагали вину еще на других.
Любила и любит она одного
своего мужа, и его-то она
сделала несчастнее всех, над ним-то она и повесила Дамоклов меч позора.
Она поникла головой, и слезы неудержимо хлынули из ее глаз. Петр Валерьянович
сделал движение на
своем кресле.
Алексей Андреевич очень любил Федора Карловича, бывшего некогда командиром полка имени графа, и даже предлагал ему выйти в отставку и поселиться с семьей в Грузине, обещая
сделать его
своим наследником, но генерал фон Фрикен уклонился от этого.
Его спровадили в Дымский монастырь и оттуда перевели в Соловецкий. Как и везде, сначала он повел себя примерно, нашел даже себе дело, занялся крепостной монастырской артиллерией, привел ее в порядок и смотрел за ней. Его там полюбили,
сделали даже письмоводителем, но он не мог оставить
своей несчастной склонности к вину.