— А коли тебе хочется, так и будет обеспечен, подумаем, сделаем, — поспешно согласился граф, встал и вышел, поцеловав
руку жены.
Неточные совпадения
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он
жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из
рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Граф нахмурил брови, быстро отнял
руку, протянутую было для того, чтобы обнять
жену, и сухо сказал...
От общественной деятельности, о которой она мечтала, она должна отказаться навсегда — волею всесильного графа, ее мужа, у ней связаны
руки более, нежели у
жены самого простого человека.
Наконец, на третий день утром больной пришел в сознание, слабым, полупотухшим взором обвел комнату и находившихся в ней
жену, дочь и Лидочку, движением
руки подозвал их к себе и поочередно положил свою исхудалую
руку на головы близких ему людей.
Граф Алексей Андреевич всю дорогу от дома Хомутовых до кладбища шел пешком, ведя под правую
руку Дарью Алексеевну, а под левую — свою
жену.
Остановившись на этом решении, Алексей Андреевич с письмом
жены в
руках вошел снова в приемную и подошел к вставшему при его появлении фон Зееману.
Алексей Андреевич почтительно поцеловал эту
руку и также почтительно проводил до двери свою жену-просительницу.
С помощью выбежавшей прислуги Наталья Федоровна Аракчеева — это приехала она — ввела Марью Валерьяновну в переднюю, раздела и, поддерживая под
руку, привела в залу, где их встретили Хвостов и его
жена.
Не прошло и недели, как в это же место вечного успокоения отвезли и Ольгу Николаевну Хвостову, тихо скончавшуюся на
руках сына и его
жены.
Я пожал
руку жене — на лице у нее были пятны, рука горела. Что за спех, в десять часов вечера, заговор открыт, побег, драгоценная жизнь Николая Павловича в опасности? «Действительно, — подумал я, — я виноват перед будочником, чему было дивиться, что при этом правительстве какой-нибудь из его агентов прирезал двух-трех прохожих; будочники второй и третьей степени разве лучше своего товарища на Синем мосту? А сам-то будочник будочников?»
— Тонечка, извини меня, — торопливо заговорил Половодов, осторожно освобождая свой локоть из-под
руки жены. — Я сейчас… только на одну минуточку оставлю тебя с Сергеем Александрычем.
От думы они поехали на Соборную площадь, а потом на главную Московскую улицу. Летом здесь стояла непролазная грязь, как и на главных улицах, не говоря уже о предместьях, как Теребиловка, Дрекольная, Ерзовка и Сибирка. Миновали зеленый кафедральный собор, старый гостиный двор и остановились у какого-то двухэтажного каменного дома. Хозяином оказался Голяшкин. Он каждого гостя встречал внизу, подхватывал под руку, поднимал наверх и передавал с рук на
руки жене, испитой болезненной женщине с испуганным лицом.
Неточные совпадения
Вот наш герой подъехал к сеням; // Швейцара мимо он стрелой // Взлетел по мраморным ступеням, // Расправил волоса
рукой, // Вошел. Полна народу зала; // Музыка уж греметь устала; // Толпа мазуркой занята; // Кругом и шум и теснота; // Бренчат кавалергарда шпоры; // Летают ножки милых дам; // По их пленительным следам // Летают пламенные взоры, // И ревом скрыпок заглушен // Ревнивый шепот модных
жен.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой
жены, но что он, как человек тонкий и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить
руку дочери, начать дело с матери и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию насчет
руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
Он взял меня под
руку, и мы пошли в ресторацию завтракать; он ужасно беспокоился о
жене.
Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и
жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в эту самую минуту с извозчика встал и в подворотню входил об
руку с дамою, — все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил.
И тогда-то, милостивый государь, тогда я, тоже вдовец, и от первой
жены четырнадцатилетнюю дочь имея,
руку свою предложил, ибо не мог смотреть на такое страдание.