Неточные совпадения
Читатель, конечно, понимает, что под сиятельным графом он подразумевал Аракчеева; что же касается выражения «за реку», то под
этим термином подразумевалась Петропавловская крепость, куда зачастую, как, по крайней мере, уверяли враги графа, Алексей Андреевич отправлял тех или других провинившихся
перед ним офицеров.
Затем Аракчеев уехал, приказав на станции не говорить капитану, с кем он беседовал; с последним же он простился по-приятельски, посоветовал, чтобы он, по приезде в Петербург, шел прямо к графу Аракчееву, которого уже он предупредит об
этом через своего хорошего знакомого, графского камердинера, и постарается замолвить через того же камердинера в пользу его
перед графом словцо.
Заняв свое место по правую сторону матери, Талечка все-таки не была совершенно покойна. Мысль, что могут увидеть, как она
передаст записку Зарудину, заставляла ее по временам мысленно совершенно отказываться от задуманного плана, но затем воспоминание об ожидающей завтра ответа подруге изменило
это решение.
—
Это одна француженка, старушка,
перед памятью которой она до сих пор благоговеет, она уже умерла.
«Наталья Федоровна и… назначенное свидание!» —
это положительно не укладывалось в его голове. Недаром он так бестактно, так грубо вел себя относительно Кудрина, когда тот
передал ему о полученной записке.
— Но, быть может,
это совсем не любовное свидание, быть может, ей нужно что-нибудь
передать мне, попросить совета, помощи, сделать поручение, быть может, она обращается ко мне, как к другу, как к брату!
Вид
этой страшно смущенной, растерянно стоявшей
перед ним прелестной девушки заставил его в одно мгновение уже забыть весь составленный им ранее план разговора с ней, и вертевшийся на его языке язвительный ответ на ее невольную ложь, совершенно против его воли, сложился в другую фразу.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула
эти слова. — Ей надо было вмешаться в
это дело, вызваться ходатайствовать за меня
перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
В 1799 году Настасья Федоровна порадовала его и
этим.
Перед одной из отлучек его на долгое время из Грузина, она объявила ему, что она беременна уже на последнем месяце. Ее фигура красноречиво подтвердила ее слова.
Не о ниспослании именно такого средства она горячо молилась еще так недавно. Бог, видимо, услышал
эту молитву. Он не внял лишь другой. Он не вырвал из ее сердца любви к Зарудину и разлука с ним все продолжала терзать
это бедное сердце, что, впрочем, она не выказывала ни
перед кем, упорно продолжая избегать даже произносить его имя, и в чем она старалась не сознаваться даже самой себе.
В
этом смысле она благоговела
перед Алексеем Андреевичем.
Он получил вскоре после своего выздоровления анонимное письмо, в котором говорилось именно
это, и Зарудин, сопоставив содержание
этого письма с ходатайством Талечки
перед ним за свою подругу, с ее смущением после сорвавшегося с его губ признания, поверил даже анониму.
«Нет,
это уж я клевещу на нее. Что бы сказал Кудрин, угадав
эту мою мысль? Он все еще продолжает благоговеть
перед ней… считает ее „не от мира сего“.
Этим он объясняет отказ ее от личного счастья с ним, Зарудиным, и принесение себя в жертву народной пользе, как он называет ее брак с всесильным временщиком…»
«Он не прав, он ее идеализирует! — мысленно возражает он самому себе. — Доказательство
этого, роковой билет, присланный, несомненно, ею, так как не граф же Аракчеев пришлет приглашение на свадьбу сыну своего врага, лежит
перед ним на письменном столе… Значит, прав он, Зарудин, а не Кудрин».
Николай Павлович с жаром стал
передавать своему другу пережитые им нравственные страдания после получения
этого клочка бумаги, мысли, которые теснились в его голове, постепенное, но быстрое возникновение в его мозгу идеи немедленного самоубийства, как естественного и единственного выхода из его безотрадного существования, без надежды, без будущего.
Это воззвание, в котором Наполеон раскрывал
перед армией свои планы и говорил с уверенностью победителя, произвело в лагере чрезвычайное впечатление: восторг солдат увеличился еще более, когда ночью Наполеон пешком и без свиты посетил бивак; солдаты устроили импровизированную иллюминацию, сжигая по его пути пуки соломы.
Он находился между страхом и надеждою, но, увы, не страхом ответственности
перед графом Аракчеевым, его господином, от мановения руки которого зависела не только его служба, но, пожалуй, и самая жизнь, и не надежда, что мимо его пройдет чаша опасного расположения или просто каприза сластолюбивой графской фаворитки, а напротив, между страхом, что она призывает его именно только по поводу мучащей ее мозоли, и надеждою, что его молодецкая внешность — ему не раз доводилось слыхать об
этом из уст женщин — доставит ему хотя мгновение неземного наслаждения.
Настасья Федоровна, казалось, наслаждалась смущением молодого человека, хорошо понимая причины
этого смущения и, кроме того, видимо, употребляя
это время на внимательное и подробное рассмотрение стоявшего
перед ней «писаного красавца», как рекомендовала его ей Агафониха.
Единственным желанием избранника Настасьи Федоровны было, чтобы
это первое свидание было последним, но увы, на другой же день под вечер в аптеке снова предстала
перед ним Агафониха.
Понятно, что не только для всей дворни, но даже для грузинских крестьян связь любимого аптекаря с ненавистной экономкой не была тайною, и хотя их молчание было обеспечено с одной стороны в силу привязанности к Егору Егоровичу, а с другой — в силу почти панического страха
перед Минкиной, но первому от
этого было не легче.
Эта милость усугубляла его грех
перед ним, и
этот грех давил его душу.
Настасья Федоровна при первом свидании
передала Егору Егоровичу
этот разговор ее с графом и
передала с тем нахальным смехом, который все более и более коробил ухо бедному Вознесенскому.
Настасья Федоровна подошла к нему совсем близко. Она никогда не слышала его разговаривающим с нею таким образом. Значит, положение ее относительно графа изменилось окончательно, он узнал об
этом, а потому и начинает с ней так разговаривать.
Эта мысль подняла еще большую бурю злобы в ее сердце. Но он ошибается, она не сдастся без боя даже
перед железною волею могущественного графа!
Такие чувства волновали графа, уже после первого месяца охладевшего к своей жене, а с другой стороны, силою своей железной воли, он старался побороть
этот соблазн и остаться верным долгу, клятве, произнесенной
перед алтарем, и, наконец, решил «от греха» на самом деле уволить Настасью.
Она снова стала покрывать поцелуями его руку, которую он по забывчивости оставил в ее руке. От сильного движения ворот ее рубашки расстегнулся, и
перед глазами графа мелькнула ее обнаженная грудь. Она заметила
это, выпустила его руку и стала торопливо застегиваться, но он уже привлек ее к себе.
С веселой, почти торжествующей улыбкой вышел граф Алексей Андреевич из флигеля Минкиной. Забыты были и долг, и клятва
перед церковным алтарем. Изгнание властной домоправительницы, так недавно бесповоротно решенное графом, отличавшимся во всем другом железною волею и непоколебимою решимостью, таким образом, не состоялось. Минкина снова царствовала в его сердце. Такова была власть страсти над
этим замечательным человеком.
Причудливо распланированный сад с его роскошною растительностью, вековыми деревьями, переплетенные ветви которых в
этом таинственном полусвете принимали фантастические формы, лежал
перед ней, возбуждая в ее экзальтированной душе чувство какого-то боязливого благоговения.
— Дайте мне, ваше сиятельство, с мыслями собраться… Как и речь свою начать, не придумаю… К приезду-то вашему да к беседе
этой я уже с полгода, как к исповеди готовилась, даже слегла в постель, истомившися, думала
перед вами во всех моих прежних грехах покаяться, да и в сторону… а тут ноне еще грех прибавился, так и не соображу…
Графиня Аракчеева поняла, что
перед ней стоит далеко не обыкновенная служанка, что с присутствием
этой красавицы в доме графа соединена какая-то тайна, которая касается и ее, Натальи Федоровны.
Перед задним фасадом старого деревянного графского дома, несколько отступя от последнего, уже высился передний фасад вновь строющегося каменного нового дома —
это сравнительно небольшое, каменное здание возводилось
это лето с неимоверною быстротою, под наблюдением самого графа, массою рабочих, привлеченных щедростью грузинского владельца.
—
Это затишье
перед бурей! — догадывались они.
Это было вскоре после, вероятно, памятного читателям визита Талечки к своей подруге с вестью о неудачном ходатайстве за нее
перед Зарудиным. Отвергнутая самолюбивая девушка была в отчаянии, оскорбленная в своем, казалось ей, искреннем чувстве, она искала забвения. Талицкий явился счастливым утешителем, и Екатерина Петровна, в состоянии какого-то нравственного угара, незаметно поддалась его тлетворному влиянию и также незаметно для себя пала.
Граф, по обыкновению, оглядывал
эту подобострастную, заискивающую
перед ним толпу с презрительною усмешкою.
«Я не смею об
этом и думать, я поклялась быть ему верной женой
перед церковным алтарем, и его пример не может служить извинением,
это мой долг… Если Бог в супружестве послал мне крест, я безропотно обязана нести его, Он наказывает меня, значит, я заслужила
это наказание и должна смиренно его вынести», — думала молодая женщина.
Набожно склонилась она
перед свежим могильным холмом и устремила полные слез прекрасные глаза на
этот клочок земли, под которым был скрыт дорогой для нее человек.
Несколько времени она смотрела на него широко открытыми глазами. Видимо, еще находясь в состоянии полубеспамятства, она не могла дать себе ясного отчета, стоит ли
перед ней живой человек, или же
это игра ее болезненного напряженного воображения.
Она поняла, что он стал на колени не
перед ней, не подчиняясь какому-либо земному чувству, но, видимо, под наплывом иного, высшего, благоговейного, охватившего и ее саму в
эту минуту… Но все-таки она остановилась и молчала…
— Война будет объявлена очень скоро; если гвардия и останется в Петербурге, то тебе можно будет сейчас же просить о переводе в действующую армию; в
этом, конечно, не откажут, я сам думаю сделать то же, нас с тобой не особенно жалует начальство и с удовольствием отпустит под французские пули, а там, там настоящая жизнь… Жизнь
перед лицом смерти!.. — с одушевлением воскликнул Андрей Павлович.
Сознание вины
перед Натальей Федоровной сменилось в сердце графа обвинением ее во всем, даже в его сближении с Минкиной и Бахметьевой, да кроме того в
это же сердце змеей вползло чувство ревности, той мучительной ревности, которая является не результатом любви, а только самолюбия.
— Говори!.. — остановился
перед ним ничего не понимавший в
этой сцене Егор Егорович.
Перед ним находился стол, покрытый до самого пола. На
этом столе возвышались три подсвечника на трех углах стола и лежали на подушках библия, меч, циркуль, треугольник и белый молоток.
Перед отъездом в армию Зарудин получил от неизвестного маленький образок в золотой ризе, с изображением святых Адриана и Наталии. Не трудно было догадаться, кто благословил его
этой святыней, если бы даже голос сердца не подсказал ему имя приславшей.
Вместе со знанием Наталья Федоровна старалась
передать своей ученице и свои взгляды на жизнь, на людей, на права и обязанности женщины, но при
этом не могла не заметить, что пылкая Лидочка подчас горячо протестовала против проповедуемого молодой женщиной «самоотречения», «самопожертвования», почти «нравственного аскетизма», поражая нередко свою воспитательницу возражениями и выводами чисто практическими, хотя они несомненно были лишь результатом склада ума ученицы, ума пытливого и наблюдательного.
В
этот момент она забыла, казалось, все прошлое, она помнила только одно, что
перед ней люди, бывшие на том роковом поле, где легли костьми два ее сына.
Петру Федоровичу не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что он
этим путем избег действительно серьезной опасности — прошедшие
перед его глазами за несколько лет грузинские драмы, включая сюда трагическую смерть управляющего Егора Егоровича, драмы, в которых ему не раз приходилось быть не только молчаливым свидетелем, но и активным участником, по призыву Настасьи Федоровны, памятовавшей его слова в одно из последних, их свиданий во флигеле.
Напрасно представлял он себе, что среди других его поступков
этот последний был каплей в море, но
перед его духовным взглядом неотступно стояло молодое испуганное лицо, обрамленное, как бы сиянием, золотистыми волосами, и умоляющим взглядом испуганных, прекрасных глаз проникало в его душу. Разбойник был влюблен в свою жертву.
Сказав
это, граф тут же
передал приказание генералу Клейнмихелю о поручении Хвостову новой работы.
Талицкому вдруг страстно, до боли захотелось увидать живое, человеческое лицо, взглянуть в живые человеческие глаза. Ему казалось, что
это уничтожит взгляд мертвых глаз Зыбина, неотступно носившихся
перед его духовным взором.
Во время разгара
этого веселого, блестящего праздника, при начале мазурки, один из флигель-адъютантов с озабоченным видом подошел к государю и, наклонившись, шепотом
передал ему известие о вторжении неприятеля в пределы России.
Письмо
это император Александр Павлович отправил для передачи лично императору французов с тем самым флигель-адъютантом, который первый
передал ему известие о вторжении неприятеля в пределы русской земли.