Неточные совпадения
На другой
день, 20 июля, Алексей Аракчеев поступил в корпус, а отец его, встретившись с
одним московским родственником, давшим ему денег на дорогу, «поручив сына под покровительство Казанской Богородицы», уехал в деревню.
Один раз великий князь Павел Петрович назначил смотр гатчинским войскам в первом часу
дня.
Андрей Андреевич поручил жене заботиться о нем, как о сыне, так что Елизавета Андреевна мыла зачастую обоих ребят в
одном корыте, хотя подчас это свое слепое повиновение мужу вымещала на дворовом мальчишке и ему весьма часто приходилось переносить довольно чувствительные щипки барыни, которая, по воле мужа, должна была
разделять для чужого ребенка материнские заботы.
Поняв, так внезапно поняв то чувство любви к
одному человеку, к постороннему мужчине, то греховное чувство, то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу, как называла это чувство старушка Дюран, Талечка — странное
дело — первый раз в жизни не согласилась с покойной.
Появление в их гостиной нового лица вместе с Зарудиным было неприятным сюрпризом только для Талечки. Произошло это не потому, чтобы она не унаследовала от отца с матерью радушного гостеприимства, но в этот
день она желала бы видеть Николая Павловича
одного.
Что он любит ее
одну, что ему нет
дела до чувств, питаемых к нему другими девушками.
О, тогда он готов бы преклониться перед ней, даже супругой Аракчеева, готов был издали обожать ее и ждать, когда судьба доставит ему случай доказать ей
делом свою безграничную преданность и любовь, свято хранить для нее, для нее
одной, те перчатки, которые он получил при поступлении в масонскую ложу, принятие в которую должно было состояться на
днях.
Вдруг сами французы помогли
делу: Бернадот, чтобы выиграть
один или два перехода к Дунаю, с французской армией прошел через графство Аншпах и этим нарушил прусский нейтралитет.
Первая же попытка молодой графини на поприще ходатайства перед мужем за
одного просителя встретила со стороны графа не только решительный и бесповоротный отказ, но даже ухудшила положение
дела, за успех которого ходатайствовала Наталья Федоровна.
Вся дворня и все село находились в тревожном ожидании этого торжества;
одна молодая графиня безучастно переживала
день за
днем с удручающим душу однообразием, даже приезжавшие на поклон к всевластному графу петербургские гости не вносили оживления в жизнь молодой женщины, все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
— Фи, торговлей, не дворянское это
дело… нет, надо выручить
одного человечка, с которого можно получить большие проценты, а вскорости возвратить и капитал.
Одна графиня Наталья Федоровна, измученная треволнениями
дня, спала сном людей со спокойной совестью.
Одним из главных и усердных его помощников в этом
деле был граф Алексей Андреевич Аракчеев, и, кроме того, с этой целью, под личным председательством его величества, был составлен военный совет из фельдмаршалов: графа Салтыкова и графа Каменского, военного министра Вязмитинова, генералов Кутузова, Сухтелена и других.
Сделано было два рекрутских набора:
один по четыре, другой по
одной человеку с пятисот душ, и оба с уменьшенной мерой роста рекрут; сформировано 29 полков; артиллерия пополнена и преобразована — это было
дело уже исключительно графа Аракчеева; усилена выделка оружия, заведены магазины, собраны фуры, возы и прочее.
Не изменил Андрей Павлович своему деликатному отсутствию любопытства даже тогда, когда приехал к своему приятелю вечером того
дня, в который состоялось неожиданное для обоих свидание Николая Павловича с графиней Аракчеевой, описанное нами в
одной из предыдущих глав, хотя застал своего приятеля в исключительно возбужденном состоянии духа.
— После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими
делами и домом, и имением, квартиру нашу мы
разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не будем расставаться, в глазах же света будет весьма естественно, что ты как девушка не можешь жить
одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее матери и в особенности, когда слух о том, что она будет жить под
одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на
деле.
Екатерина Петровна по целым
дням сидела совершенно
одна; злобная тоска грызла ее, она срывала свою злость на своих крепостных служанках и на возвращавшемся «кузене». От последнего, впрочем, всегда получала энергичный отпор, и их ссоры оканчивались тем, что молодая девушка чуть не на коленях вымаливала себе прощенья и ласку. По странному свойству ее чисто животной природы, грубость и даже побои Талицкого — случалось и это — все более и более укрепляли ее чисто собачью к нему привязанность.
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех
дней после того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в своей деревне,
одна тоже девка на другой
день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю, что все равно, что убивство, грех, большой грех.
Время шло. Прошло два года, когда в
один прекрасный
день «сенаторский курьер» привез Павлу Кирилловичу высочайший приказ о назначении его сенатором. Приказ был подписан и Аракчеевым.
Это было, впрочем,
делом одного мгновения. Она снова прочла в глазах Николая Павловича, неотводно устремленных на нее, ту немую мольбу, которая заставила ее продолжить с ним свидание в церкви святого Лазаря семь лет тому назад. Она прочла в этих глазах, как и тогда, и то, что он никогда не заикнется ей о своей любви и не покажет ей, что знает о ее сочувствии ему.
День 11 января 1815 года оказался знаменательным не для
одной частной жизни главных действующих лиц нашего правдивого повествования, но и для всей России.
— Постараюсь, ваше величество, но решусь заметить, что выполнение этой важной меры должно быть поручено
одному лицу, так как при многих распорядителях,
дело едва ли может удасться так быстро и успешно…
Это были два полученные им третьего
дня полицейские уведомления: первое об отлучившейся из своего дома девице из дворян Екатерине Петровне Бахметьевой, оставившей записку о том, чтобы никого не винить в ее смерти, и второе — о найденном около
одной из прорубей реки Невы верхнем женском платье, признанном слугами Бахметьевой за принадлежащее этой последней.
Для обитателей села Грузина прошедшие десять лет тянулись необычайно долго.
День за
днем,
один безусловно похожий на другой, тот же систематический порядок без малейших отступлений от раз установленной нормы.
«Я
одной смерти себе желаю, а потому и
делами никакими не имею сил и соображения заниматься… Не знаю куда сиротскую голову преклонить, но уеду отсюда».
Для нашего героя оно заключалось в том, что ему приходилось оставаться
одному, и что за
днем обыкновенно следовала ночь, которая дана для того, чтобы спать, а спать он не мог — мертвые глаза тотчас же появлялись перед ним, как только он ночью оставался
один.
— Есть еще
одно средство, — сказал он после минутного молчания, — попросись в деревню к графу Алексею Андреевичу. Он устраивает свою усадьбу, ты ему можешь быть во многом полезен, да и сам незаметно развлечешься, это
дело будет для тебя ново и интересно. При этом же сельская жизнь имеет очень благоприятное на нас влияние…
— Хоть
одно умное
дело сделаете в продолжение всей вашей жизни. Конечно, для вас, с непривычки, тяжелою покажется строгая монастырская жизнь, но чтобы облегчить ее и дать вам возможность хоть на первый раз не испытывать всех лишений, я каждый год буду присылать вам по тысяче рублей.
При слове «убийца», Евгений Николаевич побледнел и затрясся, но это было
делом одной секунды. Яркая краска сменила бледность его лица, глаза загорелись злобным огнем, как бы в предвкушении близкого торжества над этой холодной женщиной.
Князь Александр Голицын, министр духовных
дел, прибыл туда
одним из первых. С изумлением узнал он о событиях, совершившихся час тому назад.
Мы умышленно опустили завесу на происшествия 14 декабря и не вошли в подробности изложения массы, в этот, печальной памяти, исторический
день,
одного за другим сменившихся событий.
В самый
день Крещения, 6 января, часу в седьмом вечера, из
одного из грязных трактиров на Сенной площади вышел человек, одетый в почти новый дубленый полушубок и сдвинутую на самые глаза мерлушечью шапку, остановился на минуту в дверях трактира, блок которых еще продолжал издавать резкий скрип, как бы в нерешительности, куда ему идти, и пошел, видимо, наудачу, вправо, как-то крадучись и озираясь по сторонам.
То обстоятельство, что мы с вами не встречались восемнадцать лет, вы не могли, в силу вашей справедливости, приписать тому, что я умышленно избегала вас, скрывалась от вас, как женщина с нечистою совестью, нет, видит Бог, что как двадцать лет тому назад, когда мы приехали в этот
день из церкви мужем и женой, так и теперь, я могу прямо смотреть вам в глаза — на совести и на репутации графини Аракчеевой не лежит ни
одной темной полоски…
Вспомнились графу недавние торжественно страшные
дни, произведшие не на него
одного глубокое впечатление, а на всю Россию — время продолжительного печального кортежа с прахом усопшего императора от Таганрога до Петербурга.
У нее был племянник — сын ее покойной любимой сестры, которого она считала своим прямым и единственным наследником, каким он был и по закону, а потому и берегла копейку, считая ее не своей, а «Аркаши», как она звала Аркадия Петровича Савина, оставшегося в детстве сиротой после
одного за другим умерших родителей и когда-то воспитывавшегося в московском корпусе, и воскресные и праздничные
дни проводившего у Ираиды Степановны, боготворившей мальчика.
— Знаешь, чай, батюшка, меня, — отвечала в тех случаях Ираида Степановна, если разговаривающий был мужчина, или же заменяя слово «батюшка» словом «матушка», если имела
дело с собеседницей, — я милостыни не подаю, да ты, чай, и не возьмешь ее; милостыня —
один вред, получил человек, истратил, и опять просить надо, а там повадится, попрошайкой сделается, от работы отобьется, лентяя да праздношатая хуже нет.
— Как не говорить…
дело прежде всего. Все оставляю племяннику Аркаше. Остальных тоже не забыла, все будут довольны. Об
одном только хотела я переговорить с вами, если вы захотите исполнить волю умирающей.
— Что ж, я с удовольствием, я теперь совсем
одна, и если она хорошая девушка, то это мне будет, на самом
деле, утешением.
В
один прекрасный
день Татьяна Борисовна была отправлена в Новгород, в Свято-Духов монастырь, к игуменье Максимилиане Петровне Шишкиной, под предлогом обучения рукоделью, а Орлицкий был отозван в Петербург.
Азиатов тотчас же отправился в Петербург и на другой
день явился в медицинский департамент к дежурному генералу и в департамент военных поселений. Везде он получил
один и тот же вопрос.
Переход этот показался резким только
одной Марье Валерьяновне, так как, на самом
деле, охлаждение к ней мужа шло постепенно, и он сначала принуждал себя ласкать ее, старался забыться под ее ласками, но это принуждение себя сделало то, что он стал к ней чувствовать физическое отвращение и головой бросился в омут разврата и кутежей, чтобы найти то забвение, которое он почти в течение целого года находил в страсти к своей молодой жене.
— Какая там благодарность — мне самой его, как родного, жаль! — ответила Зоя Никитишна и стала с этого
дня почти
одна дежурить у постели выздоравливающего Хвостова.
— По необходимости, а не по справедливости. Не думаешь ли ты, что я совершаю этим хорошее, богоугодное
дело.
Один Бог без греха…
Денежные обстоятельства Евгения Николаевича в описываемое нами время были из очень тонких. Помощь богатой тещи ускользнула от него окончательно со смертью его жены, а потому он вспомнил о нескольких десятках тысяч франков, помещенных во французском банке на воспитание сына, и решил взять их для поправление своих
дел, а сына отдать в
один из московских пансионов.
Евгений Николаевич остановил свой выбор на пансионе Шлецера, и в
один прекрасный
день извозчичья коляска, в которой сидел Зыбин со своим сыном, остановилась на Мясницкой, у подъезда дома Лобанова-Ростовского.
Бесчеловечно замученные мятежными поселянами офицеры, а затем, в свою очередь, жестоко наказанные убийцы — были искупительными жертвами с
одной стороны народного заблуждения, а с другой — тех порядков в военных поселениях, которые наступили со времени удаления от
дел их творца — графа Алексея Андреевича Аракчеева.
На другой
день, рано утром, поселяне
один по
одному стали собираться на площадь; столпились в кружок и стали толковать сначала тихо, а когда набралось их много, то начали шуметь и спустя некоторое время привели солдатку Сыропятову и поселянина Дмитрия Комкова. Обоих связали, избили и втолкнули на гауптвахту.
— Денег теперь мне не надо. Безмозглые поляки выбрали меня казначеем
одной из банд… Кое-что осталось… Послезавтра ты выедешь
одна в Тихвин, скажешь своему мужу, что едешь на богомолье… но
одна, слышишь… Я буду тебя ждать на первой станции от Москвы… Вот тебе моя воля… Не исполнишь… берегись… сыщу на
дне морском…
В такое состояние она, впрочем, пришла не сразу; в первое время она старалась побороть этот охватывающий все ее существо страх, измышляла даже средства отделаться от своего угрюмого попутчика, пробовала заговорить с ним о
деле, но получала лишь
одно лаконичное «после».