Неточные совпадения
— Конечно,
уж положись на меня, я сумею
поговорить с ним…
Не быть же мне безучастной к твоему горю… ведь я, чай, друг тебе…
Затем Аракчеев уехал, приказав на станции
не говорить капитану, с кем он беседовал; с последним же он простился по-приятельски, посоветовал, чтобы он, по приезде в Петербург, шел прямо к графу Аракчееву, которого
уже он предупредит об этом через своего хорошего знакомого, графского камердинера, и постарается замолвить через того же камердинера в пользу его перед графом словцо.
— Нет, ваше превосходительство, этого
не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, — какой
уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью
не в пример взыскан, а ведь того
не по заслугам быть бы
не могло, значит, есть за что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и
не от себя он милости и награды раздает, от государева имени…
Не он жалует, а государь…
— То есть, как
не говорил, кабы любил, то под венец бы с радостью пошел, обрадовался бы, что тебя тоже любят;
не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал
уже кричать расходившийся старик.
Агафониха
не ошиблась, когда
говорила Минкиной, что ни одно сердце молодецкое
не устоит перед красотой последней. Егор Егорович несколько раз лишь мельком, незамеченный ею, видел властную домоправительницу графа, и сердце его
уже билось со всею страстью юности при воспоминании о вызывающей красоте и роскошных формах фаворитки Аракчеева. Знал Воскресенский, несмотря на свое короткое пребывание в Грузине, и о сластолюбии Минкиной, и о частых переменах ее временных фаворитов.
— Да я разве
говорю, чтобы уживаться. Отойти, отстраниться… Граф вас, конечно, обеспечит. Еще как заживем мы с вами, в любви да согласии, без обмана,
не за углом, а в явь перед всем народом, в церкви целоваться будем… — опрокидывая для храбрости чуть
не четвертый стакан вина,
уже с явной ядовитой насмешкой проговорил Воскресенский.
— Это у вас-то коротки… — засмеялась гостья. — Да вы с неба все звезды снимите, как захотите…
Не я одна это
говорю, а все…
уж на что Марья Антоновна
не любит вас, а побаивается…
— Знаю, знаю…
Не называй фамилий… Я тебе
уже говорил… я сам держусь тех же идей…
не могу же я за них взыскивать… Прямого нарушения дисциплины ведь
не было?..
— Э… коли
говорить, так видно надо все
говорить, — сказала она, махнув рукою. — Годов это куда
уж более двадцати схоронила я моего покойничка Ивана Васильевича и осталась после него тяжелою. Прихожу я к Настасье Федоровне, я-таки частенько к ней хаживала: бывало, песни попоешь и сказочку ей расскажешь, да и выпьешь с ней за компанию, и всегда хорошее вино пьешь, шампанское называют. Весело время проводили, особенно когда графа дома
не было. Вот таким манером, раз сижу я у ней, а она и
говорит...
— Кажется, воспитание было дано отличное, — продолжал, между тем, граф, как бы
говоря сам с собою, — и все было сделано, чтобы образовать человека, как следует быть дворянину, но ничто
не пошло в прок. Вам и
не скучно без занятия? — спросил он, обращаясь
уже прямо к Шуйскому.
Наконец, настроение Алексея Андреевича после грузинской катастрофы и пережитых треволнений было далеко
не из таких, чтобы он даже мог думать о власти. Последняя тяготила его, и он совершенно искренно
не раз
говорил своим приближенным, что его многосложные обязанности ему
уже не по силам, что ему надо отдохнуть, удалиться от дел, и только любовь к своей родине
не позволяет ему сделать этого.
— Разве вы
не знаете,
уже с утра
говорят, что мы лишились государя!
— В это же время, матушка Наталья Федоровна, —
говорила жена смотрителя, знакомая давно с Аракчеевой, она знала, что та
не любила, чтобы ее титуловали «графиней» или «сиятельством», — мороз был еще сильней, чем сегодняшний, дня четыре
уже будет тому назад, да и темней было,
не в пример, чем теперь, слышу я кто-то на крыльцо вбежал, отворил дверь и шасть в горницу.
— Что же ты молчишь, как рыба, или
не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь,
говорит же французская пословица, что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо же ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась с выходцем с того света… Я, вот, так рад, что встретился с тобой, кузинушка, давно я тебя
уже выследил, да выбирал удобное место и время… Надоело мне, чай, так же, как и тебе, носить столько лет чужую кожу — отрадно
поговорить по душе с близким человеком, которого нечего бояться…
Неточные совпадения
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче
говорит. // Она его
не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но
уж его // Никто
не помнит,
уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах,
не мог
не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя Бог! вот
уж точно, как
говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато
уж никак тебя
не выдаст».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он
уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и
говорить.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах,
не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка,
уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.