Неточные совпадения
Молчалив и задумчив был Андрей Андреевич во весь длинный путь, коротко, против обыкновения, отвечая
на вопросы сына о проезжаемых зданиях. Было еще рано, довольно пусто
на улицах, но город поразил Алексея
своим многолюдством — все его занимало, веселило, его детская
голова не понимала отцовских мыслей.
Степан Васильев, все продолжая ворчать, добрел до
своей комнатки, опустился
на стул у столика, покрытого цветною скатертью и, исчерпав по адресу графа весь
свой лексикон заочных ругательств, тоже задумался, склонив
свою голову на руки.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила
свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да не часто он
на меня и взглядывает…
— Не знаешь… вот и ты не знаешь… а может, ты и не хочешь знать, ведь он… он любит… тебя, — с трудом, низко опустив
на грудь Талечки
свою голову, пролепетала Катя.
Молодые немцы садились
на этих величественных коней, вооружались дротиками или палашами, подвязанными у седла каждого коня, восклицали: «гоп!» и пол начинал
свое вращательное движение, увлекая и коней, и всадников, которые с большею или меньшею ловкостью, сидя
на деревянных конях, сшибали кольца, привинченные
на крюках, и нанизывали их
на свои шпаги и дротики, а потом упражнялись в сшибании турецких и черных негритянских или арабских
голов.
Во второй или третий приезд графа в его вотчину, позднею ночью Воскресенский был разбужен пришедшей в аптеку грузинской крестьянкой, просившей лекарства для
своего внезапно заболевшего мужа, у которого, по ее словам, «подвело животики». Егор Егорович, внимательно расспросив бабу о симптомах болезни, стал приготовлять лекарство, когда дверь аптеки снова отворилась и в нее вошел какой-то, по-видимому, прохожий, в длинном тулупе, в глубоко надвинутой
на голове шапке и темно-синих очках, скрывавших глаза.
Выйдя из комнаты, она гордо подняла
свою красивую
голову, и
на ее красных, как кровь, губах появилась улыбка торжества: она поняла, что графиня сдалась, вследствие каких причин, какое ей было до этого дело!
Наконец,
на третий день утром больной пришел в сознание, слабым, полупотухшим взором обвел комнату и находившихся в ней жену, дочь и Лидочку, движением руки подозвал их к себе и поочередно положил
свою исхудалую руку
на головы близких ему людей.
— Ты прав, сняв
голову, по волосам не плачут, — заметила она почти спокойным голосом, но при этом окинула Сергея Дмитриевича таким взглядом, полной непримиримой ненависти и бессильной злобы, каким арестант глядит
на своего тюремщика, или дикий зверь
на своего властного укротителя.
Ром произвел
свое действие
на разбитый пережитыми волнениями организм. В
голове его помутилось.
Рано утром в графскую кухню прибежала Прасковья, отозвала в сторону брата и стала с ним шептаться. По ее уходу Василий Антонов взял большой поварской нож и стал точить его
на бруске. По временам он выдергивал из
головы своей волос, клал
на лезвие ножа и дул
на него; волос оставался цел; тогда он с новым усилием принимался точить нож. Наконец, нож сделался так остр, что сразу пересек волос. Тогда Василий спрятал нож под передник и вышел из кухни.
Ребенок был связан во всех
своих движениях. При
своей мнимой матери он вел себя, как солдат
на ученьи: вытянувшись в струнку, важно расхаживал, как павлин, закинув
голову назад. Зато вырвавшись от нее, он вполне вознаграждал себя за все лишения и неудержимо носился по саду и лугам до истощения сил.
Одни несбыточные химеры занимали его
голову — они рассыпались в прах при первой неудаче. По целым часам просиживал он в
своем кабинете, устремив взгляд
на один какой-либо предмет, без мысли, без чувства.
Ее спокойная, плавная речь действовала магически
на расшатанные нервы, ее логические доводы были неотразимы, а ее практический ум всегда находил выход из неприятно сложившихся обстоятельств, выход такой простой и возможный, что люди, которым давала
свои советы Погорелова, подчас долго ломали себе
голову, почему такая простая мысль не появилась ранее у них.
Переход этот показался резким только одной Марье Валерьяновне, так как,
на самом деле, охлаждение к ней мужа шло постепенно, и он сначала принуждал себя ласкать ее, старался забыться под ее ласками, но это принуждение себя сделало то, что он стал к ней чувствовать физическое отвращение и
головой бросился в омут разврата и кутежей, чтобы найти то забвение, которое он почти в течение целого года находил в страсти к
своей молодой жене.
«Бедный, погиб и не дождался торжества
своей Кати и
своего! — мелькнуло в ее
голове. — И чего его понесло
на эту проклятую войну!»
Она сидела, бессильно опустив
на грудь
свою голову.
Она поникла
головой, и слезы неудержимо хлынули из ее глаз. Петр Валерьянович сделал движение
на своем кресле.
Он стоял
голый и смотрел
на него в упор
своими мертвыми глазами…
Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных проповедников-революционеров времен Реформации — не тех бурных, грозных, которые в «гневе своем чувствуют вполне свою жизнь», как Лютер, а тех ясных, кротких, которые так же просто надевали венок славы
на свою голову, как и терновый венок. Они невозмущаемо тихи, идут твердым шагом, но не топают; людей этих боятся судьи, им с ними неловко; их примирительная улыбка оставляет по себе угрызение совести у палачей.
Неточные совпадения
Вот, окружен
своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая //
Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит с поникшей
головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой
на устах.
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит
голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с
головы на стол картуз
свой, молодцевато взъерошив рукой
свои черные густые волосы.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая
на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог
свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.