Неточные совпадения
—
Вас позовут! — бросил ему
на ходу Клейнмихель с небрежной усмешкой и прошел в дверь, ведущую в переднюю.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их
на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком
вы приятели.
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с
вами в особую переписку по делам вашего имения, то я не вправе буду отказать в оном последнему из дворян и не буду иметь времени
на управление губернией.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом,
на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я
на самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о
вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают
вас безбожниками.
— Благодарите, господа, — обернулся граф к все еще стоявшим
на вытяжку безоружным офицерам, — этого армейского генерала-ветерана, ради него я прощаю
вас. Клейнмихель, возврати шпаги.
— Мое новое счастье зависит от
вас и еще от одной особы, — торжественно произнес Аракчеев, кинув выразительный взгляд
на Талечку, сидевшую
на диване около матери, — желал бы иметь сепаратное объяснение.
Я буду держаться вдали от огня, если
вы с обычною храбростью смешаете неприятельские ряды; но если победа будет хотя
на минуту нерешительна,
вы увидите, что ваш император подвергнется первым ударам!»
— Батюшка, граф, родимый мой,
вас ли я вижу… — раздался голос Настасьи Федоровны, лежавшей
на постели.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в
вас ни
на столько хитрости, — Минкина показала
на кончик мизинца своей правой руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне
вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра узнали бы
вы, кто здесь до
вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
— Может,
вы думаете, ваше сиятельство, что я полоумная… Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я
вам тайну великую, все равно от людей услыхали бы, бремя с души своей сниму тяжелое… Слушайте, как
на духу, ни словечка не солгу я
вам…
И решила я тогда, что дождусь я приезда вашего, свой грех прошлый с ним
вам, как
на духу, выложу, возьму Мишутку, да и попрощаюсь с его сиятельством, не показав ему горя моего тайного…
У Натальи Федоровны мелькнула даже однажды мысль пригласить погостить к себе Катю Бахметьеву, которая в довольно частых и длинных письмах жаловалась
на скуку и однообразие жизни летом в Петербурге и весьма прозрачно намекала, что не отказалась бы провести даже месяц где-нибудь в деревне. „В Грузине у
вас, говорят, совсем рай“, — писала хитрая девушка, не забывавшая в каждом письме посылать свой сердечный привет графу Алексею Андреевичу.
— Хитрить
вы что-то изволите, ваше сиятельство, — с комичной почтительностью заметила Бахметьева, усаживаясь
на диван рядом с хозяйкой. — Кажется,
вы мне не очень-то рады, так как в письмах ни слова не вымолвили о желании меня видеть…
— Это у вас-то коротки… — засмеялась гостья. — Да
вы с неба все звезды снимите, как захотите… Не я одна это говорю, а все… уж
на что Марья Антоновна не любит
вас, а побаивается…
— Пустая женщина! — прогнусил граф и встал. — Однако, мне надо кое-чем заняться, а
вы до обеда поговаривайте с Наташей, апартаменты
вам отведены
на ее половине, и завтрак там
вас ждет.
— Где я, и как
вы очутились около меня? — спросила она и быстро поднялась со скамьи, но тотчас же почти упала
на нее, бережно поддержанная им.
—
На Лазаревом кладбище, в церкви, нынче годовщина смерти моей матушки, я приехал помолиться
на ее могиле и случайно увидел
вас, распростертую, без чувств, у могилы вашего батюшки, кругом не было ни души, я положительно растерялся и, не зная, что делать, взял и принес
вас сюда, так как
на дворе дождь…
— Мне теперь легко, я высказалась, я облегчила свою наболевшую душу, поклянитесь же мне, что ни одна живая душа не узнает врученной
вам мною тайны… — заключила она и с мольбой посмотрела
на него.
— С кем это
вы изволили сегодня прогуливаться по кладбищу?.. — глядя
на нее в упор, спросил вернувшийся из дворца граф за вечерним чаем, когда они остались с глазу
на глаз.
— Я бы попросил
вас по возможности избегать подобных случайностей! — добавил он после некоторой паузы, сделав весьма красноречивое ударение
на последнем слове.
— А
вам зачем, благодетельница? — вздрогнула старуха и уставила
на лежащую Минкину свои слезящиеся глаза.
«И еще уведомляю
вас, батюшка, ваше сиятельство, Алексей Андреевич, что
на днях заболела моя дворовая девка Глафира и, отправленная в больницу, вскорости умерла, а от какой причины — неизвестно», — писала между прочим Минкина в Петербург графу Алексею Андреевичу, требовавшему от нее еженедельных отчетов обо всем происходящем в Грузине.
— Глашина-то смерть, ведь, мой грех… да проклятой Агафонихи… — почти простонал Павел. — Третью неделю и во сне, и наяву мерещится она, Глаша-то, с ребеночком… покоя не дает, туда зовет…
на муку мученическую… руки я
на себя решил наложить, да вот перед смертью
вам открыться, казните
вы ее, покойной, ворогов, ведьму Агафониху да Настасью, отродье цыганское, треклятое…
Все, что
вы ощутили и видели есть иероглифы таинственной существенности: повязка
на очах, темная храмина, умственные углубления, ударение кольцом, пути с востока
на запад, шествие по изображению храма Соломонова — все это есть не что иное, как разительные черты того, что может возбудить в душе вашей мысли о ничтожности мира, возбудить желание к отысканию истины: ищите и обрящете; толкните и отверзится.
Если у
вас, кроме перемирия, нет другого средства выйти из затруднительного положения, то разрешаю
вас на сие, но с условием, чтобы
вы договаривались от имени вашего.
Вы можете посудить, сколь тяжело мне решиться
на такой поступок».
— Может, у
вас там с графиней все и по хорошему, по чести и по-божески, да
на людской роток не накинешь платок, в городе не весть что про
вас болтают, а граф не из таких, чтобы вынести позор своей фамилии…
— Я готова
на коленях умолять
вас об этом… — продолжала та и сделала движение опуститься к ногам молодой женщины.
— Что
вы, что
вы…
на улице… Зайдемте ко мне… Лидочка, пройди вперед… — быстро сказала Наталья Федоровна.
— Теперь он… перестал даже бывать…
Вы расстались с ним навсегда… Напишите ему… что
вы заступитесь за меня, что сами обратитесь к государю с просьбой о разводе; он тотчас же предупредит
вас и поправит свою вину относительно меня… Иначе я сама дойду до государя и государыни и брошусь к их ногам, умоляя заставить его покрыть мой позор… Я решилась
на все… я не могу долее выносить такую жизнь… я терпела семь лет… семь долгих лет…
— Это не будет новостью для вашего величества,
вам известно, что я, будучи военным министром, поселил в 1807 году
на казенных землях Могилевской губернии два батальона елецкого и полоцкого полков, но дело не получило развития по независящим от меня обстоятельствам…
Государь обнял при встрече старика, пожаловал ему Георгия I степени и сказал ему и собравшимся начальникам отдельных частей и офицерам знаменитые, золотыми буквами начертанные
на скрижалях русской истории слова: «
Вы спасли не одну Россию;
вы спасли Европу».
— Хоть одно умное дело сделаете в продолжение всей вашей жизни. Конечно, для
вас, с непривычки, тяжелою покажется строгая монастырская жизнь, но чтобы облегчить ее и дать
вам возможность хоть
на первый раз не испытывать всех лишений, я каждый год буду присылать
вам по тысяче рублей.
— Полноте, что за церемонии! Мы бесхитростные иноки; с нами все светские этикеты можно отложить в сторону. Во-первых, позвольте узнать, где оставлены ваши вещи, а во-вторых, позвольте предложить
вам скромную монашескую трапезу.
Вы, я думаю, еще не обедали, не так как мы уже успели оттрапезовать, несмотря
на то, что только первый час в исходе.
— Искренно благодарю
вас за внимательность. Если
вы так добры, что принимаете
на себя труд устроить меня, то делать нечего — я отдаюсь в полное ваше распоряжение! Мои вещи в повозке у монастырских ворот.
— Извините, если я оставлю
вас на минуту, — сказал наместник и вышел в другую комнату.
— Всякий ответ с моей стороны был бы только уступкою.
Вам довольно знать, что мой долг и мое сочувствие к семейству, живущему в этом доме, дают мне право делать вопросы,
на которые, как кажется,
вы не знаете, что отвечать.
Глубокое впечатление этого собрания сохранится в моей душе и всегда будет соединено с желанием доказать
вам, как искренна моя любовь к
вам и насколько ваше поведение будет иметь влияние
на вашу будущность!
— После этого
вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня, если буду императором хоть
на один час, то покажу, что был того достоин!
— Нет, нет, разве можно положиться
на них. Я
вам сказала, что я буду сама, и мое решение непоколебимо.
То обстоятельство, что мы с
вами не встречались восемнадцать лет,
вы не могли, в силу вашей справедливости, приписать тому, что я умышленно избегала
вас, скрывалась от
вас, как женщина с нечистою совестью, нет, видит Бог, что как двадцать лет тому назад, когда мы приехали в этот день из церкви мужем и женой, так и теперь, я могу прямо смотреть
вам в глаза —
на совести и
на репутации графини Аракчеевой не лежит ни одной темной полоски…
— Выхлопочите ему помилование у государя, пошлите его
на Кавказ, или переведите к себе в военные поселения… Он достаточно наказан и горит искренним желанием искупить свою тяжелую вину перед царем и отечеством… Председательствуя за него,
вы не покривите душою и сделаете доброе, христианское дело…
— У
вас в корпусах нынче все вежливости да нежности, — говаривал он, — все «
Вы», да «
Вас»; а в наше время, бывало, отдерут в субботу правого и виноватого и тогда отпустят домой. Зато учились хорошо и годились
на всякий род службы.
— И
на что
вам, барышня, о нашей мужицкой блажи знать приспичило? — вместо ответа спросила Настя.
— Что
вы, барышня?.. Ночью… с ним
вы с глазу
на глаз останетесь… И не страшно?
— Слушаю-с, ваше сиятельство, но позвольте мне доложить, что
на условиях, переданных мне Федором Карловичем Фрикен, я служить у
вас не могу.
— Как же, ваше сиятельство, но, к сожалению, я должен
вам объявить, что, несмотря
на ваше ко мне благодеяние и ласки, я у
вас долее сентября остаться не могу. Извините мой дерзкий отказ, но я говорю от души, как отец семейства.
— Граф просит меня об одной милости у государя — оставить
вас на прежнем месте в Новгороде, обещая уже более не беспокоить государя о назначении ему врача. Скажите, пожалуйста, что за причина столь быстрого и крутого поворота? Может быть,
вы сами умоляли графа остаться в Новгороде?
Выбежала я так же, как и к
вам, со свечей, глядь — барыня в салопике налегке и с ребеночком
на руках стоит у порога и дико озирается…
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной //
Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой //
Вас гордо вызвавший
на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим,
на земле // Пред
вами с смертью
на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив //
На ваш отчаянный призыв?
Стихи
на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда
вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, //
На долгих иль
на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Стремит Онегин?
Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.