Неточные совпадения
С кольцом из волос Шарлотты Корде — в подлинности последних она, как и покойная, ни
на минуту не сомневалась — Талечка дала клятву не расставаться
всю свою
жизнь.
— Я не хочу этим тебя обидеть, сказать, что ты лично ее не стоишь, но я, несмотря
на то, что видел ее
всего один раз в
жизни, каким-то внутренним инстинктом почувствовал, что нравственно она выше
всех не только современных женщин, но и мужчин, и что она положительно «не от мира сего».
Вся дворня и
все село находились в тревожном ожидании этого торжества; одна молодая графиня безучастно переживала день за днем с удручающим душу однообразием, даже приезжавшие
на поклон к всевластному графу петербургские гости не вносили оживления в
жизнь молодой женщины,
все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
Время, как мы уже заметили, хотя и томительно медленно, но шло вперед, день за днем уходил в вечность, чтобы не возвращаться никогда со
всеми его прошлыми треволнениями, выдвигая за собою другие дни, также разительно не похожие друг
на друга, хотя с первого взгляда подчас чрезвычайно однообразные. Понятие об однообразии
жизни есть результат нравственной близорукости людей.
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей, и они с какой-то алчностью брали от
жизни все то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных
на неизбежную гибель и вследствие этого бесшабашных людей — „хоть день, да наш“.
Граф Алексей Андреевич присутствовал
на всех панихидах, к которым, ввиду последнего обстоятельства, аккуратно и неукоснительно собирались почти
все высокопоставленные лица, даже и незнавшие при
жизни покойного. Они считали своей обязанностью отдать последний долг «тестю всесильного Аракчеева».
Весь строй его домашней
жизни продолжал оставаться по своей внешности в той же заранее строго определенной им форме, всюду царил образцовый порядок,
все исполняли возложенные
на них обязанности, в приемные дни и часы гостиные графини были полны визитерами, принимаемыми по выбору графа, графиня аккуратно отвечала
на визиты —
все, следовательно, обстояло, по мнению Алексея Андреевича, совершенно благополучно.
В ее душе шевельнулось нечто вроде угрызения совести. Жалость к матери,
всю жизнь боготворившей ее, здоровье и самую
жизнь которой она принесла в жертву греховной любви к сидевшему против нее человеку, приковавшему ее теперь к себе неразрывными цепями общего преступления —
на мгновение поднялась в ее зачерствевшем для родственной любви сердце, и она почти враждебно, с нескрываемой ненавистью посмотрела
на Талицкого.
Алексей Андреевич, несмотря
на совершившийся в его частной
жизни недавний переворот, ни мало не изменился в своем усердии к службе — служебный долг был для него выше
всего.
Кудрин и Зееман несколько раз были легко ранены, Зарудин же, несмотря
на то, что выказывал положительно чудеса храбрости, — храбрости отчаяния и как бы искал смерти там, где она кругом него косила ежеминутно десятки
жизней, провел
всю кампанию не получив царапины, если не считать легкой контузии руки в Бородинской битве, — контузии, продержавшей его в лазарете около трех недель. Он искал, повторяем, опасности и смерти, а они, казалось, настойчиво избегали его.
Это были томительно однообразные годы.
Все в России, от мала до велика, с нервным напряжением прислушивались к известиям с театра войны, казалось, с непобедимым колоссом — Наполеоном. В каждой семье усиленно бились сердца по находившимся
на полях сражения кровопролитных браней близким людям. Частные интересы, даже самая частная
жизнь казались не существующими.
— Теперь он… перестал даже бывать… Вы расстались с ним навсегда… Напишите ему… что вы заступитесь за меня, что сами обратитесь к государю с просьбой о разводе; он тотчас же предупредит вас и поправит свою вину относительно меня… Иначе я сама дойду до государя и государыни и брошусь к их ногам, умоляя заставить его покрыть мой позор… Я решилась
на все… я не могу долее выносить такую
жизнь… я терпела семь лет… семь долгих лет…
В этот день в глубине ангельского сердца государя Александра Павловича зародилась мысль, которую по справедливости можно было назвать «мыслью от сердца», осуществление которой поразило и встревожило
всю Европу, но которая, увы, в конце концов, при ее осуществлении
на деле, ввиду отсутствия умелых исполнителей, оказалась тоже лишь дивной царственной мечтой, разбившейся о камень
жизни.
— Не
на ветер, кралечка моя, а одна только
всю жизнь думка у меня будет — услужить тебе.
Наконец, ему дано было одно поручение в Петербурге, которое он исполнил, но которое
на всю остальную
жизнь отравило его душевный покой — он не мог видеть равнодушную Минкину, давшую ему такое, по его мнению, гнусное поручение, и измыслил способ удалиться из Грузина, тем более, что как бы стал предчувствовать скорый конец власти в Грузине и его, теперь ненавистной ему повелительницы.
— Вот что, — начал он снова слабым голосом, — я чувствую, что не только мои дни, но и часы уже сочтены, — здесь больной снял с шеи зашитый холщевый мешочек
на шнурке, — восемьсот рублев, скопленных во
всю мою
жизнь, пятьсот возьми себе
на разживу,
на пятьдесят рублев похоронишь и крест поставишь, другие пятьдесят раздашь нищим, а двести рублев внесешь в Невскую лавру — сто отдашь
на поминовение о здравии рабы Божией Натальи, а сто
на вечное поминовение за упокой души рабы Божией Настасьи… Не забудешь?
«А если рассказать ему
все по душе, — продолжал размышлять Талицкий, глядя
на спящего Евгения Николаевича, — попросить по-дружески помощи, поддержки… Он добрый малый, не откажет, даст денег расплатиться с петербургскими долгами, и тогда можно зажить новою
жизнью; служить, выслужиться… не прибегая к преступлению, не проливая крови».
— Хоть одно умное дело сделаете в продолжение
всей вашей
жизни. Конечно, для вас, с непривычки, тяжелою покажется строгая монастырская
жизнь, но чтобы облегчить ее и дать вам возможность хоть
на первый раз не испытывать
всех лишений, я каждый год буду присылать вам по тысяче рублей.
Старик Хрущев, действительно, вел при своей
жизни крупный процесс, но он давно был проигран во
всех инстанциях, пять же тысяч годового дохода, о которых говорила Хрущева, были с положенного Ольгою Николаевною Хвостовой капитала
на имя Василия Васильевича в благодарность за заступничество за ее дочь.
Разумеется,
все это поедалось Ираидой Степановной с «благородными» и ее московскою дворнею, отчего
все окружавшее ее было довольно, весело, счастливо, каталось, как сыр в масле, и, несмотря
на то, что по кончине «барыни» они должны были воспользоваться заранее написанными отпускными
на волю, молили искренно Бога о продлении ее
жизни.
Это
все более и более успокаивало Агнию Павловну, серьезно побаивавшуюся сначала, чтобы блажь к кузине, как она называла чувство сына к Марье Валерьяновне, не оставила бы
на жизни и карьере ее любимца серьезный след.
На личности домашнего врача Алексея Андреевича — Семене Павловиче Орлицком — мы остановимся несколько дольше, так как он сыграл в грузинской
жизни графа хотя небольшую, но
все же некоторую роль.
Никакие рассуждения не помогали — Семен Павлович понял, что, несмотря
на его лета, его без вспышек настоящей страсти прошедшая молодость давала себя знать сохранившимися жизненными силами, которые, вопреки рассудку, деспотически подчиняли его себе. Он понял, что он
весь во власти вспыхнувшей в нем поздней страсти к Татьяне Борисовне и от воли последней будет зависеть его дальнейшее поведение, даже его
жизнь, пока пробужденная ею страсть не угомонится сама собою всеисцеляющим временем.
Жена перестает быть желаемой любовницей мужа и делается для него ненужной обузой, ее ласки тяготят его, и он ищет рассеяния
на стороне; средства его или даже жены позволяют ему это в широких размерах. Такова печальная участь
всех жен беспринципных негодяев, в душе которых нет места ни чистому чувству любви, ни понятию о святости брака, а
вся жизнь их в конце концов дряблого организма зиждется
на похоти и только
на одной похоти…
Жизнь фон Зееманы вели в Москве хотя и не настолько обособленную, как в Петербурге, что было бы уже совершенно противно вековым уставам гостеприимства Белокаменной, но
все же довольно уединенную — Антон Антонович, ссылаясь
на служебные занятия, а Лидия Павловна
на детей, которых кроме знакомого нам Антона Антоновича II, было еще двое: сын Николай, названный в честь Зарудина, и дочь Наталья — в честь Натальи Федоровны Аракчеевой. Оба последние ребенка были также крестники Николая Павловича и графини.
Только оставшись наедине с самим собою, он понял, что затаенной даже от самого себя главнейшей целью его
жизни, кроме искупления вины, была надежда, несбыточная и безумная, но
все же надежда
на свидание с Марьей Валерьяновной, и что теперь, когда эта надежда совершенно исчезла, образовавшаяся в его сердце и уме пустота сделала ему
жизнь каким-то тяжелым, невыносимым бременем.
Неточные совпадения
Увы,
на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Однообразный и безумный, // Как вихорь
жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом
на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; //
Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным глазам.
Любви
все возрасты покорны; // Но юным, девственным сердцам // Ее порывы благотворны, // Как бури вешние полям: // В дожде страстей они свежеют, // И обновляются, и зреют — // И
жизнь могущая дает // И пышный цвет, и сладкий плод. // Но в возраст поздний и бесплодный, //
На повороте наших лет, // Печален страсти мертвой след: // Так бури осени холодной // В болото обращают луг // И обнажают лес вокруг.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги
жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна //
На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно,
на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что
всего нужнее человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.