— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или
матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Неточные совпадения
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши
матери по трое детей имели, глядит ему в рот, что он
скажет, и сама сейчас словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
Вследствие такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и сам оставался холостым, несмотря на то, что ему было, как мы уже
сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его
мать, которой он был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения
матери действовали мало.
Что могла
сказать ей в утешение ее
мать? Она только тихо плакала. Наталья Федоровна не проронила ни одной слезинки. Дарья Алексеевна выразила молчаливое согласие на решение своей дочери, она боялась графа, но не хотела этого высказать.
Говорили, что Алексей Андреевич
сказал своим приближенным, что для его
матери не может быть больше чести, как быть
матерью Аракчеева.
Приказ этот поразил, как громом, Петра Валериановича, которому
мать, готовя сюрприз, ни слова не
сказала о своем ходатайстве.
— Как не за кого? А за твою несчастную покойную
мать… — хриплым голосом, с видимым усилием
сказал граф.
Императрица-мать поняла все несчастье; она не находила ни слов, ни слез, чтобы выразить все, ею испытываемое: она оставалась неподвижною. Великий князь встал, вошел в алтарь и переговорил потихоньку с духовником императрицы-матери, отцом Криницким, который тотчас же направился медленными шагами к своей августейшей духовной дочери и
сказал, подавая ей крест...
Я
скажу тебе, друг мой, что ни просьбы моей
матери, ни мои собственные не могли склонить цесаревича принять корону.
— Чем же на свою… Я с удовольствием доставлю ее в Москву… —
сказала Наталья Федоровна. — И даже сама завезу к ее
матери…
— Вот что я придумала, Софья Сергеевна, — начала графиня. — Надо заставить ее заснуть покрепче и во время сна взять трупик и заменить его сшитой из тряпок куклой… тогда можно завтра ее увезти, а трупик отвезет ваш муж в имение этого Зыбина и сдаст ему,
сказав, что графиня Аракчеева повезла его сумасшедшую жену к
матери, а трупик приказала ему похоронить… так пусть и
скажет: графиня Аракчеева, этот титул и это имя еще до сих пор страшны для негодяев…
Первый был вне себя и грозил стереть Зыбина, погубившего его сестру, с лица земли. Петр Валерьянович любил Мери, как называл он сестру, но поступок ее с
матерью был, по его мнению, таков, что он, по приезде в Москву, не решился
сказать за нее даже слова защиты, хотя часто думал о ней, но полагал, что она счастлива с любимым человеком, которого его
мать пристрастно описывает мрачными красками.
Я, разумеется, не фискалил и приказал всем молчать, чтобы не дошло до начальства, даже
матери сказал, только когда все зажило, да и ранка была пустая, царапина.
Неточные совпадения
— Ну, так я ж тебе
скажу прямее, —
сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и
мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший от
матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило и верещало невыносимо. Барин все видел и слышал. И только тогда, когда это делалось до такой степени несносно, что даже мешало барину ничем не заниматься, высылал он
сказать, чтоб шумели потише.
Надо вам
сказать, что у меня нет семейства: об отце и
матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать.
— А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, — вдруг
сказал он, смотря на
мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с которым он об этом заговорил.
Матери я про этоничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и
скажу от твоего имени, что ты придешь очень скоро.