Неточные совпадения
Он
был сын любимого слуги покойного отца графа Алексея Андреевича —
мать графа
была еще жива — Василия. Оставшись после смерти отца, горько оплаканного барином, круглым сиротою, так как его
мать умерла вскоре после родов, он
был взят в барский дом за товарища к молодому барчонку-первенцу, которому, как и ему, шел тогда второй год.
Происходило ли это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну, как следует относиться к холопу, или же самолюбивый, мальчик сам не мог простить Василию украденных у него последним, хотя и вынужденных со стороны
матери, забот — неизвестно, но только даже когда Алексей Андреевич
был выпущен из корпуса в офицеры и Василий
был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало не изменились.
Семья эта, то
есть члены ее, жившие в Петербурге, состояла из старика отца, упомянутого Федора Николаевича, его жены, женщины лет за пятьдесят, Дарьи Алексеевны, и дочери «Талечки», как сокращенно звали ее отец и
мать.
Анна Павловна, оставшись после смерти ее отца и
матери, совершенно разорившихся при жизни, круглой сиротою,
была взята Дарьей Алексеевной, у которой прожила с тринадцати до двадцати лет, влюбилась в какого-то грузинского князя, который увез ее из дома тетки, обманул и вскоре бросил.
Она сама
была ее крестной
матерью и сама, не досыпая ночей, выходила хилого и болезненного ребенка.
Она же
была первая в ходатайстве перед
матерью о помощи как своим, так и чужим людям, впавшим в ту или другую беду, в то или другое несчастье.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению
была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и
мать, нежно
была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
Смерть Леонтины Робертовны
была первым жизненным горем Талечки, она любила ее почти наравне с родною
матерью, и эта утрата горьким диссонансом отозвалась в ее доселе безмятежной душе.
Круг знакомых хотя и
был довольно большой, но состоял преимущественно из подруг ее
матери — старушек и из сослуживцев ее отца — отставных военных. У тех и других
были свои специальные интересы, свои специальные разговоры, которыми не интересовалась и которых даже не понимала молодая девушка.
Два лица, вносившие относительную жизнь в это отжившее царство,
были — Екатерина Петровна Бахметьева, сверстница Талечки по годам, дочь покойного друга ее отца и приятельницы
матери — бодрой старушки, почти молившейся на свою единственную дочурку, на свою Катиш, как называла ее Мавра Сергеевна Бахметьева, и знакомый нам, хотя только по имени, молодой гвардеец — Николай Павлович Зарудин, с отцом которого, бывшим губернатором одной из ближайших к Петербургской губернии местностей, Федор Николаевич Хомутов
был в приятельских отношениях.
— Это,
мать, может языкочесание, знаю я тоже молодежь, сам молод
был, — задумчиво произнес Хомутов.
— И вечно ты,
мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или
матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это
будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то,
мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Спальня эта
была довольно большой комнатой, помещавшейся в глубине дома, невдалеке от спальни отца и
матери, с двумя окнами, выходившими в сад, завешанными белыми шторами. Сальная свеча, стоявшая на комоде, полуосвещала ее, оставляя темными углы. Обставлена она
была массивною мебелью в белоснежных чехлах, такая же белоснежная кровать стояла у одной из стен, небольшой письменный стол и этажерка с книгами и разными безделушками — подарками баловника-отца, довершали ее убранство.
В молодости, кроме того, Павел Кириллович
был сильный брюнет, Николай же Павлович, как и его
мать, — темный шатен.
Смерть
матери только отчасти развязала ему руки, так как без разрешения всесильного Аракчеева перевестись в «шаркуны», как последний называл гвардейцев,
было невозможно.
Вдруг снова передо мной как из земли вырос граф: «Да что же ты не танцуешь?» Подлетел я, не помня себя, к какой-то даме: «Если вы не желаете, чтобы я
был в Сибири, провальсируйте со мной», — гляжу, а передо мной
мать Петра Андреевича — почтенная старушка.
Появление в их гостиной нового лица вместе с Зарудиным
было неприятным сюрпризом только для Талечки. Произошло это не потому, чтобы она не унаследовала от отца с
матерью радушного гостеприимства, но в этот день она желала бы видеть Николая Павловича одного.
Заняв свое место по правую сторону
матери, Талечка все-таки не
была совершенно покойна. Мысль, что могут увидеть, как она передаст записку Зарудину, заставляла ее по временам мысленно совершенно отказываться от задуманного плана, но затем воспоминание об ожидающей завтра ответа подруге изменило это решение.
Женщина она
была далеко не состоятельная, жила маленькой пенсией после покойного мужа, да доходом с небольшого имения в Тверской губернии, но злые языки уверяли, что у Мавры Сергеевны спрятана кубышка с капитальцем, который она предназначает дать в приданое своей любимой дочке, но строго охраняет его существование, чтобы не подумать, что сватаются не за красавицу Катиш (красавицей считала ее
мать), а за кубышку.
Верно
было одно, что
мать ни в чем не отказывала своей балованной дочке.
Во всем, начиная с белоснежной постели и кончая горкой красного дерева с зеркалами внутри и стеклянными стенками, наполненной разного рода безделушками — видна
была рука боготворившей свою дочь
матери.
Дочь не
была в этом случае откровенна с
матерью.
Сережа Талицкий
был молоденький артиллерийский офицер, недавно выпущенный из шляхетского корпуса. Он приходился троюродным братом Кати Бахметьевой. Рано лишившись отца и
матери, он в Мавре Сергеевне нашел вторую
мать, и все время пребывания в корпусе проводил в доме Бахметьевой. По выходе в офицеры, он пустился во все тяжкие, сделался типом петербургского «блазня» и
был на дурном счету у начальства в это строгое Аракчеевское время.
Когда
мать Екатерины Петровны позвала их
пить чай, они обе казались покойными и лишь краснота глаз выдавала, что между ними произошло нечто, заставившее их плакать.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их дома молодым Зарудиным, но вместе с тем и
была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от любимого человека, когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами с отцом и
матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими последними.
То, что отцу и
матери известно все, что произошло между ней, Катей Бахметьевой и Николаем Павловичем, для Талечки
было ясно из того, что
мать старалась всячески отдалять ее от этой подруги.
Вследствие такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и сам оставался холостым, несмотря на то, что ему
было, как мы уже сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его
мать, которой он
был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения
матери действовали мало.
— Постарайся хотя на деле
быть ему настоящей
матерью и заслужить это почетное имя, да и мое прощение надо тоже заслужить… — прохрипел граф и вышел.
«Сколько можно сделать общего добра всему народу, влияя на человека, в руки которого доверием государя вручена судьба этого народа, — продолжала мечтать она далее, — я
буду мать сирот, защитница обиженных и угнетенных, мое имя
будут благословлять во всей России, оно попадет в историю, и не умрет в народных преданиях, окруженное ореолом любви и уважения».
Разговор оборвался, но Хомутов все-таки отчасти успокоился. В кабинет вернулась вместе с
матерью оправившаяся Талечка и на предложенный уже лично графом вопрос, вновь выразила свое согласие
быть его женою.
На портрете
была изображена красивая полная шатенка, с необычайно добрым выражением карих глаз, и с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это
была покойная
мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда он еще
был в корпусе, но память о которой
была жива в его душе, и он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий на голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
Тому, что Наталья Федоровна не знала о существовании знаменитой фаворитки своего мужа, о чем знала и говорила вся тогдашняя Россия и даже Европа, она
была обязана замкнутости своей девичьей жизни; отец и
мать не решились посвятить ее в это, даже когда она сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие с нею в дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
— Загубил он мою молодость и красоту, каюсь, не вольной волюшкой сошлась я с ним первый раз, улестил он меня подарками да ласками, да и страху вдоволь натерпелась я, ребеночек у меня от него
есть, сынишка, седьмой год мальчишке, Миша зовут, не признает он себя отцом его, да и мне не велит сказываться
матерью, подкидыш, да и весь сказ, а что я с его графским сиятельством поделаю…
Только четверо лиц светлыми точками блестели на темном горизонте ее прошлого: это
был ее отец,
мать, Зарудин и Кудрин, несмотря на то, что последнего она видела всего несколько раз.
Надежда
быть матерью для нее, слабой здоровьем, является неосуществимою.
— К чему бы это послужило? Ведь ты не могла бы достать у
матери этих денег, а больше мне взять
было негде. Но что тут толковать, ты, видимо, совсем не любишь меня, зачем же мне жить? Прощай!
Когда могила
была засыпана, граф подал руку Наталье Федоровне и повел ее к карете. Садясь в нее, она обернулась, чтобы посмотреть на рыдающую
мать, поддерживаемую под руки двумя незнакомыми ей генералами, и вдруг перед ней мелькнуло знакомое, но страшно исхудавшее и побледневшее лицо Николая Павловича Зарудина. В смущенно брошенном на нее украдкой взгляде его прекрасных глаз она прочла всю силу сохранившейся в его сердце любви к ней, связанной навеки с другим, почти ненавистным ей человеком.
Единственным близким ее сердцу человеком
была ее
мать, она не считала свою любимицу Лидочку — еще ребенка, но графиня откинула самую мысль поделиться своим горем с Дарьей Алексеевной, хотя знала, что она не даст ее в обиду даже графу Аракчееву.
Ее удерживало от этого с одной стороны нежелание усугублять и так глубокое горе
матери, потерявшей в лице Федора Николаевича не только любимого мужа, но и искреннего друга, а с другой — она знала, что открытие тайны ее супружеской жизни Дарье Алексеевне
было равносильно неизбежности окончательно разрыва с мужем, на последнее же Наталья Федоровна, как мы видели, еще не решалась.
Первою ее мыслью
было броситься к постели больной
матери, но почти панически обуявший ее страх остановил и как бы приковал ее к креслу.
— После смерти
матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не
будем расставаться, в глазах же света
будет весьма естественно, что ты как девушка не можешь жить одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
Недавнее, мгновенно посетившее ее, раскаяние, при известии об опасной болезни
матери, так же мгновенно
было заглушено опрометчивыми словами старой няньки, и прежняя эгоистическая злоба стала царить в ее уже теперь вконец испорченном сердце, в котором потухла последняя тлевшаяся в его глубине искра добра.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее
матери и в особенности, когда слух о том, что она
будет жить под одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на деле.
Посещения графа
были хотя редки — он отговаривался делами — но все же приятно щекотали самолюбие Екатерины Петровны, и сладость этой связи для нее увеличилась еще тем, что ей казалось, что она мстила ее бывшей подруге Талечке и старухе Хомутовой, поведение которых на похоронах ее
матери она не могла ни забыть, ни простить.
Он, если говорить откровенно, и сам еще не создавал никакого плана, ему надо
было занять чем-нибудь ум скучающей девушки, отвлечь ее от
матери, всецело привязав к себе, чего он и достиг, играя на слабой струне ее мелкого тщеславия и не менее мелкой зависти к счастью, выпавшему на долю Талечки Хомутовой.
Все окружающие диву давались, смотря на нее, и даже в сердце Егора Егоровича запала надежда на возможность объяснения с присмиревшей домоправительницей, на освобождение его, с ее согласия, от тягостной для него связи и на брак с Глашей, которая через несколько месяцев должна
была сделаться
матерью и пока тщательно скрывала свое положение, что, к счастью для нее,
было еще возможно.
Искренно оплакивая кончину горячо любимого ею супруга, Ольга Николаевна не давала горю овладеть ею совершенно, памятуя, что на ней лежат обязанности по отношению к сыну, которому шел двадцать второй год и он
был поручиком артиллерии и стоял с бригадой в одной из южных губерний, и к дочери — шестнадцатилетней красавице Мери, как звала ее
мать.
Когда в Москве узнали, что граф Аракчеев отклонил намерение государя Александра Павловича сделать его
мать, Елизавету Андреевну Аракчееву, статс-дамой, и пожаловать ей орден святой Екатерины, то даже эта скромность стоявшего на вершине власти человека
была истолкована досужими москвичами как следствие необычайного, будто, самомнения Аракчеева.
Говорили, что Алексей Андреевич сказал своим приближенным, что для его
матери не может
быть больше чести, как
быть матерью Аракчеева.
Со дня своего приезда в течение трех недель Хвостов
был без дела, но, однако, никому не промолвил о своей встрече, не упомянув о ней и в письме к
матери, ожидая разрешения своей догадки и придумывая средства выйти из затруднительного положения, если бы эта догадка оправдалась.