Неточные совпадения
С неутомимою деятельностью следила она за всеми отраслями сельского хозяйства, и
когда в день Андрея съезжались соседи, то у Андрея Андреевича пир и угощение
были как у помещика, который имел за полсотню душ крестьян, и в доме все
было прилично — слово, любимое Елизаветою Андреевною, которое перешло и к ее сыну.
— Какой же он
будет канцелярский чиновник,
когда пишет, точно бредут мухи, — говорил он учителю-дьячку.
Арифметика
была коньком Алексея: учитель не мог уже следить за учеником. Он сам себе задавал такие большие числа для умножения, которых дьячок и выговорить не умел. Не умел их выговорить и ученик, но это не мешало ему все же их множить и тешиться,
когда проверкою деления искомые
были получены верно. Это
было его любимое препровождение времени.
Происходило ли это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну, как следует относиться к холопу, или же самолюбивый, мальчик сам не мог простить Василию украденных у него последним, хотя и вынужденных со стороны матери, забот — неизвестно, но только даже
когда Алексей Андреевич
был выпущен из корпуса в офицеры и Василий
был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало не изменились.
— Изволили запамятовать, ваше сиятельство, мой троюродный брат, еще юнкером
когда он
был — оказывали ему расположение, по моему предстательству…
Такова
была Талечка в момент,
когда застает ее наш правдивый рассказ.
Она стала думать, как
будет она счастлива,
когда после разговора с ним сообщит Кате, что он далеко не равнодушен к ней, что он только не знал ее чувств к нему, а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и людьми.
В тот вечер,
когда в кабинете старика Хомутова последний беседовал со своею женою, а в спальне Талечки Катя Бахметьева с рыданиями открывала подруге свое наболевшее сердце, оба хозяина квартиры на Гагаринской набережной, отец и сын Зарудины,
были дома.
Но каково же его и всех остальных
было удивление,
когда Аракчеев, представляя его, назвал своим приятелем.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан
был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан
был представлен к награде,
пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена
были поданы и, таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то, что имели его сверстники.
Зато старик Зарудин именно за это отношение капитана и юнкера к графу особенно полюбил их, и зачастую,
когда Николая Павловича не
было дома, они оба забирались в кабинет к старику и тогда уже должно
было икаться графу Алексею Андреевичу.
«Что скажет она Кате?» —
было ее первою мыслью,
когда она простилась с Зарудиным.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо
было вмешаться в это дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить, что она меня прощает,
когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
Екатерина Петровна слушала ее молча, стоя около небольшого столика, на который поставила недопитый Талечкой стакан с водой, на лице ее
были видны переживаемые быстро друг за другом сменяющиеся впечатления.
Когда же Наталья Федоровна кончила, она тихо подошла к ней, опустилась перед ней на колени и, полная искреннего раскаяния, произнесла...
Когда мать Екатерины Петровны позвала их
пить чай, они обе казались покойными и лишь краснота глаз выдавала, что между ними произошло нечто, заставившее их плакать.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их дома молодым Зарудиным, но вместе с тем и
была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от любимого человека,
когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами с отцом и матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими последними.
Главным образом, должны мы заметить, они сосредоточивались на вопросе, что
будет,
когда молодой Зарудин, поддерживаемый своим отцом, к которому ее отец питает дружбу и уважение, а также ее родителями, выступит с официальной просьбой ее руки.
Не имея возможности выслеживать государя Александра Павловича в его Капуе, то
есть на даче у Нарышкиных, граф Алексей Андреевич в то время,
когда государь проводил время в обществе Марьи Антоновны, то беседуя с нею в ее будуаре, то превращаясь в послушного ученика, которому веселая хозяйка преподавала игру на фортепиано, то прогуливаясь с нею в ее раззолоченном катере по Неве, в сопровождении другого катера, везшего весь хор знаменитой роговой музыки, царский любимец нашел, однако, способ не терять Александра Павловича из виду даже и там, куда сам не мог проникнуть.
Тем приятнее
был поражен глаз,
когда вдали на повороте Волхова начинали показываться и обрисовываться грузинские постройки.
Ей в то время,
когда Алексей Андреевич купил ее,
было всего шестнадцать лет и она находилась в полном расцвете своей красоты. Ее черные как смоль волосы, черные глаза, полные страсти и огня, смуглый цвет лица, на котором играл яркий румянец, ее гренадерский рост и дебелость вскоре совсем очаровали слабого до женской красоты Аракчеева.
Знаешь ли ты, что
когда покойный государь Павел Петрович этого твоего полезного деятеля в 1799 году из службы выбросил, то как нынешний государь Александр Павлович,
будучи наследником престола, об этом твоем хорошем человеке отозваться изволил?
— Позвольте, ваше превосходительство, какой же он какой-нибудь,
когда имеет счастье
быть другом государя и первым после него лицом в империи.
Когда же эта искра потухла,
когда предположение о том, что любимая девушка сделается женою другого, стало совершившимся фактом, Зарудин понял, чем в его жизни
была Наталья Федоровна Хомутова, и какая пустота образовалась вокруг него с исчезновением хотя отдаленной, гадательной, почти призрачной возможности назвать ее своею.
О, тогда он готов бы преклониться перед ней, даже супругой Аракчеева, готов
был издали обожать ее и ждать,
когда судьба доставит ему случай доказать ей делом свою безграничную преданность и любовь, свято хранить для нее, для нее одной, те перчатки, которые он получил при поступлении в масонскую ложу, принятие в которую должно
было состояться на днях.
На портрете
была изображена красивая полная шатенка, с необычайно добрым выражением карих глаз, и с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это
была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая,
когда он еще
был в корпусе, но память о которой
была жива в его душе, и он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий на голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
— Может
быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь право рассуждать так, то почему же не имеет на это право другой, третий и так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего дня,
когда мы виделись и так задушевно беседовали с тобой, что ты решился на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
Когда Вейротер заключил свое объяснение заявлением, что места эти ему хорошо знакомы, потому что в прошлом году здесь
были маневры, его помощник граф Бубна заметил на это...
Русские батальоны, не поддержанные никаким резервом, атакованные с боку,
когда они шли в атаку с фронта,
были отброшены на склоны возвышенности на глазах самого императора, удивленного и опечаленного непредвиденной катастрофой.
Когда первая страсть
была удовлетворена, с ним случилось то, что случается с человеком, объевшимся сластями, он почувствовал нестерпимую горечь во рту.
В часы свиданий с Минкиной он стал испытывать не наслаждения любви, которой и не
было к ней в его сердце, не даже забвение страсти, а мучения страха перед приближающейся грозой,
когда воздух становится так сперт, что нечем дышать, и
когда в природе наступает та роковая тишина, предвестница готового разразиться громового удара.
Во второй или третий приезд графа в его вотчину, позднею ночью Воскресенский
был разбужен пришедшей в аптеку грузинской крестьянкой, просившей лекарства для своего внезапно заболевшего мужа, у которого, по ее словам, «подвело животики». Егор Егорович, внимательно расспросив бабу о симптомах болезни, стал приготовлять лекарство,
когда дверь аптеки снова отворилась и в нее вошел какой-то, по-видимому, прохожий, в длинном тулупе, в глубоко надвинутой на голове шапке и темно-синих очках, скрывавших глаза.
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и государственные не бабьего разума дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич,
когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен
был многочисленною семьею.
— Не
будет, вот грех какой, а может, Бог и пошлет, поправится ее сиятельство, летом на вольном воздухе. Знаю ведь я, граф милостивый, сердцем чую, что ты женился из-за ребеночка, тогда еще мысль эта в голову тебе запала,
когда открылся обман мой окаянный относительно Мишеньки.
Тому, что Наталья Федоровна не знала о существовании знаменитой фаворитки своего мужа, о чем знала и говорила вся тогдашняя Россия и даже Европа, она
была обязана замкнутости своей девичьей жизни; отец и мать не решились посвятить ее в это, даже
когда она сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие с нею в дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
— Да, я и позабыл, она нас не встречала, так как больна
была.
Когда встанешь, прикажи ее позвать, потолкуй с ней.
Будь только поласковей, она преданная и честная.
— Бедный мальчик! Я хотела просить вас, Алексей Андреевич, нельзя ли что-нибудь сделать для него, не оставаться же ему без роду и племени… Я измучилась, думая, что с ним
будет,
когда он вырастет…
Увлекшись Николаем Павловичем Зарудиным, она капризно и настойчиво шла к цели, приняла, как должную дань, жертву подруги, а
когда цель эта не
была достигнута, поплакала, как ребенок над сломанной игрушкой, но вскоре утешилась и занялась подвернувшейся ей под руку новой, но эта новая игрушка стала для нее роковой, она сама обратилась в игрушку человека, блиставшего еще более, чем она, отсутствием нравственных принципов.
Когда могила
была засыпана, граф подал руку Наталье Федоровне и повел ее к карете. Садясь в нее, она обернулась, чтобы посмотреть на рыдающую мать, поддерживаемую под руки двумя незнакомыми ей генералами, и вдруг перед ней мелькнуло знакомое, но страшно исхудавшее и побледневшее лицо Николая Павловича Зарудина. В смущенно брошенном на нее украдкой взгляде его прекрасных глаз она прочла всю силу сохранившейся в его сердце любви к ней, связанной навеки с другим, почти ненавистным ей человеком.
Когда гвардейские полки прибыли в Петербург и подошли церемониальным маршем к Зимнему дворцу, все офицеры получили в награду за поход третное жалованье, а солдаты по рублю; конногвардейскому полку, как отбившему французское знамя в битве, пожалован георгиевский штандарт. Георгиевские кресты
были даны великому князю Константину Павловичу, Багратиону, Милорадовичу, Дохтурову и другим генералам. Кутузов за все время похода получил Владимира I степени и фрейлинский вензель для дочери.
Несмотря на все это, нерешительность короля
была побеждена,
когда Наполеон нанес Пруссии сильнейшее оскорбление: заняв некоторые ее земли, он объявил, что желает отдать Ганновер Англии.
По объявлении войны,
когда сделаны
были военные распоряжения и русские войска двинулись к прусской границе, вдруг получено
было известие о полном поражении Пруссии. Обстоятельство, неприятное само по себе,
было для нас тем более неприятным, что придавало делу другой оборот. Не отказываясь от войны с Наполеоном, русские из союзников должны
были обратиться в главных деятелей, и вместо того, чтобы прогнать Наполеона за Рейн, должны
были заботиться о защите своих собственных границ.
Последняя даже не спросила,
когда она думает воротиться. Присутствие, хотя совершенно безмолвной после сцены в спальне, старой няньки
было очень тяжело Екатерине Петровне. Она
была очень рада от нее отделаться, не возбуждая нарекания знакомых…
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее матери и в особенности,
когда слух о том, что она
будет жить под одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на деле.
— У меня
есть правило, никогда не определять на службу тех, за кого просят женщины… — прогнусил ей в ответ Аракчеев,
когда она чрезвычайно осторожно начала разговор о вышедшем в отставку и находящемся без места ее родственнике.
В то время,
когда в доме графа Аракчеева разыгрывалась глухая драма скрытых страданий его молодой жены, задрапированная блеском и наружным деланным счастьем и довольством беспечной светской жизни, в то время,
когда на Васильевском острове, в доме Бахметьевой, зрело зерно другой светской драмы будущего, село Грузино служило театром иной грубой, откровенной по своему цинизму, кровавой по своему исполнению, возмутительной драмы, главными действующими лицами которой
были знакомые нам Настасья Минкина, Агафониха, Егор Егорович и Глаша.
Через несколько секунд в ее руках очутилась бритва. Это
была бритва Егора Егоровича, случайно забытая им с месяц тому назад во флигеле Минкиной,
когда он, по ее просьбе, обрезал сухие листы и ветви растений, наполнявших комнаты грузинской домоправительницы.
Когда и он
был окончен, так как и третий,
когда брат-наблюдатель порядка поставил Зарудина на место, потрепал по плечу и отдал отчет;
когда тоже повторили два голоса, то голос тихий, сострадательный произнес...
Да и, кроме того, Наталья Федоровна за последнее время как-то совершенно окаменела — для нее все казалось безразлично. С некоторой душевной тревогой следила она за известиями с театра военных действий, и эта тревога увеличилась,
когда вскоре после битвы при Прейсиш-Эйлау получено
было известие о выступлении гвардии, в рядах которой служил Зарудин, в Юрбург под начальством великого князя Константина Павловича, а затем и сам государь поехал в лагерь.
Тяжелое известие о неудачной для нас битве при Фридланде, происшедшей 27 июня, получено
было графинею в Петербурге,
когда она уже возвратилась из Грузина, где почти не расставалась со своим любимцем Мишей. Грузинская жизнь текла ровно и тихо. В Минкиной Наталья Федоровна не ошиблась, ее как бы не существовало в Грузине в присутствии ее сиятельства.
Время шло. Прошло два года,
когда в один прекрасный день «сенаторский курьер» привез Павлу Кирилловичу высочайший приказ о назначении его сенатором. Приказ
был подписан и Аракчеевым.