Неточные совпадения
Отставной поручик Андрей Андреевич Аракчеев отдыхал в деревне если не на лаврах, то на пуховиках, в хозяйство не вмешивался, любил глядеть из окна на те мало разнообразные сцены, которые может представлять двор бедной помещичьей усадьбы. У него было три сына: Алексей, Петр и Андрей. Алексея,
как первенца, любил он с особенною нежностью, пытался даже заняться его образованием, то есть выучить его грамоте, но
этот труд показался ему обременительным, и он возложил его на деревенского дьячка.
В корпусе Аракчеев заслужил репутацию отличного кадета. Умный и способный по природе, он смотрел на Мелиссино
как на избавителя и изо всех сил бился угодить ему. Мальчик без родных и знакомых в Петербурге, без покровителей и без денег испытывал безотрадную долю одинокого новичка. Учиться и беспрекословно исполнять волю начальников было ему утешением, и
это же дало средство выйти из кадетского мира в люди.
По окончании курса он был сперва учителем математики в том же шляхетском корпусе, но вскоре по вызову великого князя Павла Петровича, в числе лучших офицеров, был отправлен на службу в гатчинскую артиллерию, где Алексеем Андреевичем и сделан был первый шаг к быстрому возвышению. Вот
как рассказывают об
этом, и, надо сказать, не без злорадства, современники будущего графа, либералы конца восемнадцатого века — водились они и тогда.
— Меня отличили, вызвали из ничтожества! — говаривал граф Аракчеев и был совершенно прав,
как видим мы из вышеприведенного краткого очерка детства и юности
этого замечательного русского государственного деятеля, за который читатель, надеюсь, не посетует на автора.
Дом
этот был в то время так же известен в Петербурге,
как и Зимний дворец.
Андрей Андреевич поручил жене заботиться о нем,
как о сыне, так что Елизавета Андреевна мыла зачастую обоих ребят в одном корыте, хотя подчас
это свое слепое повиновение мужу вымещала на дворовом мальчишке и ему весьма часто приходилось переносить довольно чувствительные щипки барыни, которая, по воле мужа, должна была разделять для чужого ребенка материнские заботы.
Происходило ли
это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну,
как следует относиться к холопу, или же самолюбивый, мальчик сам не мог простить Василию украденных у него последним, хотя и вынужденных со стороны матери, забот — неизвестно, но только даже когда Алексей Андреевич был выпущен из корпуса в офицеры и Василий был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало не изменились.
Петр Андреевич, со своей стороны, при редких встречах относился, к нему более по-родственному, но в
этих отношениях молодой офицер-идеалист чувствовал снисходительное потворство его бредням со стороны человека до мозга костей практика,
каким был Клейнмихель, что еще более раздражало фон Зеемана и делало разделяющую пропасть между ними все глубже и глубже.
Все
это проговорил Аракчеев тихо, медленно, вяло, глядя
как бы сонными глазами на пустую стену.
Хотел ли он под
этой маской кажущегося равнодушия скрыть охватившее его и далеко не улегшееся душевное волнение или же после
этой бурной вспышки наступила так стремительно реакция —
как знать?
У противоположной стены стояли знамена. Так
как граф был шефом полка его имени, то и знамена находились в его доме, а у дома, вследствие
этого, стоял всегда почетный караул.
Вся
эта обстановка напоминала фон Зееману годы его юности, и он мысленно стал переживать
эти минувшие безвозвратные годы, все испытанное им, все им перечувствованное, доведшее его до смелой решимости вызваться прибыть сегодня к графу и бросить ему в лицо жестокое, но, по убеждению Антона Антоновича, вполне заслуженное им слово, бросить, хотя не от себя, а по поручению других, но
эти другие были для него дороже и ближе самых ближайших родственников, а не только
этой «седьмой воды на киселе»,
каким приходился ему ненавистный Клейнмихель.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву,
как размышлял
это и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными и стояли без крыш и потолков.
Заметим кстати, что название Васильевского острова произошло не от имени командира батареи острова Василия Корягина,
как полагают многие, но еще гораздо ранее, а именно в 1640 году в писцовых новгородских книгах
этот остров носил название Васильевского.
Чтобы предотвратить
эти наводнения, еще в первых годах, при основании Петербурга, архитекторы Петра Великого, Леблонд и Трезин, думали весь Васильевский остров поднять на 1½ сажени. Сам Петр предполагал застраховать Васильевский остров от наводнений, перерыв его большими каналами,
как в Венеции.
Семья
эта, то есть члены ее, жившие в Петербурге, состояла из старика отца, упомянутого Федора Николаевича, его жены, женщины лет за пятьдесят, Дарьи Алексеевны, и дочери «Талечки»,
как сокращенно звали ее отец и мать.
Черные
как смоль локоны окружали матовой белизны личико с правильными тонкими чертами, красиво разрезанные глубокие темно-коричневые глаза, полузакрытые длинными ресницами и украшенные правильными дугами соболиных бровей, довершали неотразимое очарование
этой смуглянки.
Этот-то восточный тип ребенка давал большую вероятность рассказам Дарьи Алексеевны, что он для нее совершенно чужой, но что любит она его
как родного и никакой разницы между Талечкой и им не делает.
Из
этих книг молодая девушка не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни, не могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований, так
как любимыми героинями m-lle Дюран были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» —
как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
Два лица, вносившие относительную жизнь в
это отжившее царство, были — Екатерина Петровна Бахметьева, сверстница Талечки по годам, дочь покойного друга ее отца и приятельницы матери — бодрой старушки, почти молившейся на свою единственную дочурку, на свою Катиш,
как называла ее Мавра Сергеевна Бахметьева, и знакомый нам, хотя только по имени, молодой гвардеец — Николай Павлович Зарудин, с отцом которого, бывшим губернатором одной из ближайших к Петербургской губернии местностей, Федор Николаевич Хомутов был в приятельских отношениях.
Это обстоятельство привлекало его к ней с еще большею силою, но вместе с тем сделало его крайне сдержанным и осторожным: он
как бы стал бояться не только словами, но даже взглядом святотатственно проникнуть в святая святых
этой непорочной чистой девушки, казавшейся ему не от мира сего.
В блестящее царствование Екатерины II, лично переписывавшейся с Вольтером, влияние французских энциклопедистов быстро отразилось на интеллигентной части русского общества и разрасталось под животворным покровительством с высоты трона; непродолжительное царствование Павла I, несмотря на строгие, почти жестокие меры, не могло вырвать с корнем «вольного духа»,
как выражались современники; с воцарением же Александра I —
этого достойного внука своей великой бабки, —
этот корень дал новые и многочисленные ростки.
Поблажка всяким шалостям произвела моду на
эти шалости. И скоро
это поветрие дошло до того, что самый скромный, добродушный корнет или прапорщик, еще только свежеиспеченный офицер,
как бы обязывался новой модой — отличиться, принять крещение или «пройти экватор»,
как выражались старшие товарищи.
«Пройти экватор» — значило совершить скандал по мере сил и умения,
как Бог на душу положит. Вскоре, разумеется, явились и виртуозы по
этой части, имена которых гремели на всю столицу, стоустая молва переносила их в захолустья, и слава о подвигах героев расходилась по весям [Села, деревни.] и городам российским.
— И я заприметил, — счел долгом поддержать в жене мнение и о своей прозорливости старик. — А Талечка,
как и что? — после некоторой паузы с тревогой в голосе спросил он, не соображая, что
этим вопросом разрушал в уме жены впечатление того, что и он что-нибудь заприметил.
— Что
это, мать, ты
как будто недовольна, что дочь на шею мужчине не вешается? Ей и не след, не чета она у нас Бахметьевской… — строго заметил Федор Николаевич.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а
как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
— Что же тут и надумывать, съездить надо к его превосходительству, да все напрямик и отрапортовать, так и так, дескать, сынка вашего моя дочка, видимо, за сердце схватила, так
какие будут по
этому поводу со стороны вашего превосходительства распоряжения, в атаку ли ему идти дозволите, или отступление прикажете протрубить, али же
какую другую ему диверсию назначите… — шутливо произнес Хомутов.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я
этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все
это будет иметь вид, что мы боимся,
как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а
это куда не хорошо… Так-то, мать, ты
это и сообрази… Катя-то у нас?
Катя за столом сидела положительно
как на иголках, она с нетерпением ожидала окончания чаепития, чтобы снова удалиться с Талечкой в ее комнату, но
это, по-видимому, не входило совершенно в планы последней и она, к величайшему огорчению Кати, отказавшейся после второй выпитой ею чашки, пила их несколько, и пила, что называется, с прохладцем, не замечая, нечаянно или умышленно, бросаемых на нее подругой красноречивых взглядов.
Разговор с Бахметьевой не на шутку взволновал ее, хотя она постаралась не показать ей
этого, что ей,
как мы видели, и удалось совершенно.
Поняв, так внезапно поняв то чувство любви к одному человеку, к постороннему мужчине, то греховное чувство, то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу,
как называла
это чувство старушка Дюран, Талечка — странное дело — первый раз в жизни не согласилась с покойной.
«Конечно, — думала она, — любить
как Катя, до самозабвения, до отчаяния — грех,
это значит „творить себе кумира“.
Старик доказывал
это с пеной у рта и с неопровержимыми,
как ему, по крайней мере, казалось, документами в руках.
—
Как вам
это нравится? — задавал Зарудин обыкновенно вопрос своему собеседнику после прочтения
этого письма и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ну уж и ответил я ему — чай, глаза у него перекосило,
как читал он мое письмо.
В один день сдал я всю губернию и все суммы и донес государю, думал, хоть
этим снискать себе милость, не тут-то было, обошел его бес, нашептал на меня,
как слышно, турусы на колесах: и пьяница я, и взяточник.
Читатель, конечно, понимает, что под сиятельным графом он подразумевал Аракчеева; что же касается выражения «за реку», то под
этим термином подразумевалась Петропавловская крепость, куда зачастую,
как, по крайней мере, уверяли враги графа, Алексей Андреевич отправлял тех или других провинившихся перед ним офицеров.
Это был человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на свою долголетнюю службу, на раны и на все оказываемые им отличия, не получал никаких наград и все оставался в чине капитана; сколько его начальство ни представляло к наградам, ничего не выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но
как до Петербурга дойдут, так без всяких последствий и застрянут.
Наконец, капитана
это вывело из терпения и он решился ехать в Петербург к Аракчееву и, несмотря на весь ужас, им внушаемый, — вести о его строгости, с чисто восточными прикрасами, достигали далеких кавказских гор, — объясниться с ним и спросить, за что он его преследует, так
как капитан почему-то был убежден, что все невзгоды на него нисходят от Аракчеева.
— То есть
как не верить,
это его-то сиятельству?..
— Взяточник, пролаз… Все у него взяточники да пролазы, ишь
какой указчик объявился, почему
это до него на Руси матушке взяточников не было, многие, кого он взяточниками обзывает, при Великой Екатерине службу несли. А почему тогда взяточников не было? Почему?
—
Это как же так, расскажи! — растерянно произнес не ожидавший такого оборота дела Зарудин.
— Нет, ваше превосходительство,
этого не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, —
какой уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан, а ведь того не по заслугам быть бы не могло, значит, есть за что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и не от себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует, а государь…
Открыто идти против его «благодетелей»,
как его мать называла обоих в письмах к сыну, он при жизни старушки не мог и помышлять, и более двух лет протянул на
этой «каторге»,
как он называл службу в артиллерии.
Пылкий и впечатлительный капитан Кудрин всецело разделял
эту ненависть, питаемую фон Зееманом к «самодуру» и «дуболому»,
как обзывали они оба графа Алексея Андреевича, и лишь молодой Зарудин в
этом не сходился со своими друзьями и был,
как мы знаем, против бывшего тогда в ходу огульного обвинения графа Аракчеева.
Фон Зееман обладал мимическим и актерским талантом и очень удачно копировал графа, заставляя своих собеседников хохотать до слез. В особенности забавлял старика Зарудина рассказ фон Зеемана,
как он, уже переведенный в гвардию, был приглашен, по ходатайству Клейнмихеля, думавшего, что он оказывает
этим своему родственнику особую честь, на бал к графу.
«Не имею на
это права,
как нижний чин, а перчатки у меня за рукавом», — отвечаю я ему.
Собравшиеся в кабинете,
как мы уже сказали, оживленно беседовали. Темой
этой беседы, даже на половине Николая Павловича, что случалось очень редко, служил тот же граф Алексей Андреевич Аракчеев.
А, помню,
как ваша фамилия?» — «Так-то!» — «
Как,
как?» — «Так-то, ваше сиятельство» — «А…» Отодвигает Аракчеев ящик стола, достает какую-то бумагу и спрашивает у полковника: «
Это ваш рапорт?» — «Мой, ваше сиятельство» — «Так вот видите ли, я никак не мог разобрать вашу фамилию, затем и потребовал вас, пожалуйста, прочтите ее».
Как вам
это нравится? — развел в заключение руками Андрей Павлович.