Неточные совпадения
В корпусе Аракчеев заслужил репутацию отличного кадета. Умный и способный по природе, он смотрел на Мелиссино
как на избавителя и изо всех сил бился угодить ему. Мальчик без родных и знакомых в Петербурге, без покровителей и без денег испытывал безотрадную долю одинокого новичка. Учиться и беспрекословно исполнять волю начальников было ему утешением, и это же дало средство
выйти из кадетского мира в люди.
Выйдя из Пажеского корпуса 18 лет, он сделался модным гвардейским офицером,
каких было много. Он отлично говорил по-французски, ловко танцевал, знал некоторые сочинения Вольтера и Руссо, но кутежи были у него на заднем плане, а на первом стояли «права человека», великие столпы мира — «свобода, равенство и братство», «божественность природы» и, наконец, целые тирады из пресловутого «Эмиля» Руссо, забытого во Франции, но вошедшего в моду на берегах Невы.
Это был человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на свою долголетнюю службу, на раны и на все оказываемые им отличия, не получал никаких наград и все оставался в чине капитана; сколько его начальство ни представляло к наградам, ничего не
выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но
как до Петербурга дойдут, так без всяких последствий и застрянут.
«Мне не удастся с ним пробыть наедине ни минуты, не только что переговорить. Боже мой, зачем он его привез именно сегодня! Бедная Катя, что я скажу ей завтра? Объяснить, что так
вышло, что он приехал не один. А она там мучается,
как мучается. Продолжить еще эту для нее нестерпимую муку неизвестности? Нет, надо что-нибудь придумать!» — мелькали в голове молодой девушки отрывочные мысли.
Тот так же неслышно
вышел,
как и явился.
Николай Павлович, впрочем,
вышел от Кудрина с твердым намерением
как поступить в масонскую ложу, так и отдать перчатки не кому иному,
как своей законной жене Наталье Федоровне, урожденной Хомутовой.
На берегу, или около той части берега, которая
выходила напротив дачи графини Лаваль, стояли летние деревянные горы, с которых беспрестанно слетали колясочки или кресельцы на колесцах, и на них сидели большею частью пары, причем дама помещалась у кавалера на коленях и притом всегда жантильничала, выражая жантильность эту криками и визгами, между тем
как кавалеры, обнаруживая чрезвычайную храбрость при слетании колесных саночек с вершины горы, заливались истерическим хохотом и сыпали бесчисленное множество немецких вицов, в остроумности которых вполне убеждены были их творцы, молодые булочники, сапожники, портные, слесаря и прочие.
По этому плану Австрия обязывалась выставить армию в 30 0000 человек, Россия должна была
выслать 115 000, а Англия,
как не имеющая сухопутного войска, обязывалась выплатить полтора миллиона фунтов стерлингов и три миллиона стерлингов ежегодной субсидии.
Не подозревая о существовании людского двуличия, наивная Талечка доверяла своей подруге все ее волновавшие чувства, призналась, так
как Катя Бахметьева объявила ей, что совершенно равнодушна к Николаю Павловичу, в том, что любила и любит Зарудина и что теперь
выходит замуж за графа Аракчеева лишь для того, чтобы сжечь свои корабли и свято выполнить слово, данное ей Кате, не становиться на ее дороге.
Граф нетерпеливо тряхнул головой,
как бы силясь отогнать эти мысли,
вышел из кабинета и прошел к жене.
Выйдя из комнаты, она гордо подняла свою красивую голову, и на ее красных,
как кровь, губах появилась улыбка торжества: она поняла, что графиня сдалась, вследствие
каких причин,
какое ей было до этого дело!
Екатерина Петровна Бахметьева лежала в постели, но не спала, она, впрочем, только что успела лечь, так
как не более получаса тому назад от нее
вышел граф Алексей Андреевич. На ее губах еще горели его поцелуи, в ушах раздавались его клятвы и уверения.
Ему, впрочем, терять было нечего. Принужденный
выйти в отставку за растрату казенных денег, пополненных офицерами, он безвозвратно испортил свою карьеру и всецело предался своей страсти к вину и картам. Игру он вел довольно счастливо и даже,
как поговаривали, не особенно чисто, а недостатка в партнерах в то время не было,
как и недостатка в домах, где можно было поесть и попить на даровщинку.
Похаживаю около людской с час, смотрю,
выходит Глаша да такая из себя сменившаяся, глаза,
как угли, горят, кругом никого, я ее в охапку сгреб, не соврала старая карга, не по-прежнему, не противится…
Она осторожно
вышла из спальни, прошла в переднюю комнату и,
как была в одном платье,
вышла на двор и пошла по направлению к дому, обогнула его и направилась к заднему крыльцу. Мелкий, недавно выпавший снег хрустел у нее под ногами и знобил ноги, одетые в легкие туфли, резкий ветер дул ей в лицо, но она не чувствовала холодка. Твердою поступью взошла она на заднее крыльцо, открыла не запертую дверь и вошла в заднюю переднюю, через две комнаты от которой находилась комната помощника управляющего.
Едва Алексей Андреевич
вышел из кабинета государя,
как лицо его сделалось еще более мрачным.
Не прошло, однако, и пяти минут,
как дверь снова отворилась и из нее
вышел старый генерал, сопровождаемый Клейнмихелем.
Он
вышел на дорогу, бледный,
как полотно.
Много раз он участвовал в экспедициях и, надо сознаться, не всегда трезвый, но все же успел несколько раз отличиться и заслужил чин поручика. Наконец, он был ранен кинжалом в шею и,
как храбрый, раненый воин,
вышел в отставку и воротился в отечество.
Затем наместник проводил его в назначенную келью, состоявшую из одной комнаты, очень бедно меблированной. Объяснив ему, что за чистотой и порядком кельи он должен наблюдать сам, так
как ему прислужника дано не будет, и, пожелав мира и спасения, он
вышел.
В самый день Крещения, 6 января, часу в седьмом вечера, из одного из грязных трактиров на Сенной площади
вышел человек, одетый в почти новый дубленый полушубок и сдвинутую на самые глаза мерлушечью шапку, остановился на минуту в дверях трактира, блок которых еще продолжал издавать резкий скрип,
как бы в нерешительности, куда ему идти, и пошел, видимо, наудачу, вправо, как-то крадучись и озираясь по сторонам.
Незнакомец на минуту
вышел из-под тени арки. Лунный свет ударил ему в лицо. Он
как бы боязливо попятился и снова скрылся в тени.
Фон Зееман, Лидочка и Хрущев были поражены этим ответом. Графиня, не дожидаясь и
как бы избегая их расспросов,
вышла из-за стола, оделась и уехала.
Что говорили они в это время — было тайною, но Ольга Николаевна
выходила из дома Ираиды Степановны,
как и другие, искавшие там утешения, с легким сердцем и спокойствием на душе.
Очистив свою обувь от грязи, он вошел по заднему крыльцу в приемную залу. Не прошло нескольких минут,
как к нему
вышел дежурный адъютант и спросил...
Они наняли довольно большой дом особняк, одноэтажный, окрашенный серой краской, с зеленой железной крышей и такого же цвета ставнями на семи окнах по фасаду, с обширным двором, куда
выходил подъезд с громадным железным зонтом к которому вели ворота с деревянными, аляповато выточенными львами, окрашенными,
как и самые ворота, в желтую краску.
— Вы, может быть, думаете, что я сошел с ума, — ну, так знайте же, что не далее,
как час тому назад, я лицом к лицу встретился с Екатериной Петровной Бахметьевой на Кузнецком мосту… Я всегда говорил, что она жива, вот и
вышло по-моему…
Николай Павлович, несколько успокоившись и усевшись в кресло, рассказал им, что идя к ним, они с Кудриным проходили по Кузнецкому мосту; вдруг у одного из магазинов остановились парные сани и из них
вышла молодая дама, которая и прошла мимо них в магазин. Эту даму Николай Павлович разглядел очень пристально, так
как свет из окон магазина падал прямо на ее лицо и готов прозакладывать голову, что это была не кто иная,
как Екатерина Петровна Бахметьева.
— Я был тоже поражен сходством, хотя не решусь утверждать, что это была действительно она, — добавил Андрей Павлович. — К тому же, почти убежденный уверениями Зарудина, я обратился к кучеру с вопросом, кто эта барыня? «Полковница Хвостова», — отвечал кучер.
Как ее, братец, зовут? «Зоя Никитишна», последовал ответ. Из этого я заключаю, что это была не она и Николай ошибся. Она действительно могла переменить фамилию,
выйдя замуж, но имя и отчество,
как известно, при браке не меняются…
— Ну-с, барышня, потолкуем… — начал Петр Федорович Семидалов — это был он,
как, вероятно, уже угадал читатель. — По душе потолкуем. Велено мне вас извести — приказ такой
вышел через Настасью Федоровну от самого его сиятельства графа Алексея Андреевича…
Началась панихида. Опустевший от мирских пришельцев монастырь, — так
как народ уже
вышел за ворота, — огласился заунывным служением, особенно гулко раздавшимся среди наступившей тишины.
Она сидела в экипаже,
как приговоренная к смерти, автоматически
выходила из него на станциях и так же автоматически в него садилась.