Неточные совпадения
— Из меня хотели сделать подьячего, то
есть доставить мне средства снискивать пропитание пером и крючками, — говаривал впоследствии граф Аракчеев, — не имел я понятия
ни о
какой службе, а потому отцу и не прекословил.
Как бы то
ни было, но служебная карьера Алексея Андреевича при императоре Павле шла поразительно быстро.
—
Какой там рано, девушка в самой что
ни на
есть поре, — не унимались дамы.
Из этих книг молодая девушка не могла почерпнуть
ни малейшего знания жизни, не могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований, так
как любимыми героинями m-lle Дюран
были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» —
как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. —
Ни то,
ни другое, потому что все это
будет иметь вид, что мы боимся,
как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Это
был человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на свою долголетнюю службу, на раны и на все оказываемые им отличия, не получал никаких наград и все оставался в чине капитана; сколько его начальство
ни представляло к наградам, ничего не выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но
как до Петербурга дойдут, так без всяких последствий и застрянут.
Мало чувствительный к
какой бы то
ни было музыке, Аракчеев — искренно или нет — очень жаловал нарышкинскую роговую музыку и от времени до времени жители Петербургской стороны, особенно Зеленой улицы, видали летом под вечер едущую мимо их окон довольно неуклюжую зеленую коляску на изрядно высоком ходу; коляска ехала не быстро, запряженная не четверкою цугом,
как все ездили тогда, а четверкою в ряд, по-видимому, тяжелых, дюжих артиллерийских коней.
Зная аккуратность своего сановитого возлюбленного, она,
как ей это
ни было тяжело, выучилась писать, хотя, конечно, далеко не искусно, и в угоду графу, требовавшему, во имя идеи порядка, еженедельных рапортов по всем частям вверенного ей управления своим поместьем, хотя каракулями, но аккуратно отправляла ему собственноручные иероглифические отчеты.
— Из Питера, — протянула Минкина, — да красивый. Чай, бабами страсть избалован, да и зазнобу
какую ни на
есть, чай, там оставил?..
— Да прислала она меня к тебе, голубчик, за
каким ни на
есть снадобьем, мозоль на ноге совсем извел ее, сердешную…
Мысль о
какой бы то
ни было развязке так беспощадно сложившихся для него обстоятельств являлась чрезвычайно отрадной. Вернувшись из Петербурга, куда он ездил по вызову графа для доклада о происшедшем в Грузине пожаре, он привез оттуда известие, которое, казалось ему, вело к этой развязке.
— А то
какая же, разве не знаешь!.. Раба, до гроба раба твоя, хочешь — со щами
ешь, хошь — с маслом пахтай…
ни слова не скажу, все снесу безропотно и ласку, и побои от руки твоей, родимый мой.
Торопливо одевшись, она приказала подавать экипаж и уехала на Лазаревское кладбище. На кладбище
было тихо и безмолвно, не
было ни одной души человеческой, так
как монахи предавались послеобеденному сну.
— На Лазаревом кладбище, в церкви, нынче годовщина смерти моей матушки, я приехал помолиться на ее могиле и случайно увидел вас, распростертую, без чувств, у могилы вашего батюшки, кругом не
было ни души, я положительно растерялся и, не зная, что делать, взял и принес вас сюда, так
как на дворе дождь…
Как в Петербурге, так и там, он
был строг и взыскателен по службе, точно также не извинял
ни одного упущения и беспорядка, где бы он
ни появлялся, и всякая вина
была в его глазах виною неизвинительною.
Дальновидность Семидалова, однако, его не обманула, и вскоре она действительно прогнала его, но путем этой его тактичности он достиг, что в сердце Минкиной потухшая к нему страсть не перешла в ненависть,
как это
было относительно других ее фаворитов; он не
был ни сослан в Сибирь,
ни сдан в солдаты, а напротив, стал постепенно повышаться в иерархии графской дворни.
Перевести сына в гвардию, чего бы она легко могла достигнуть, она не хотела, помня завет покойного мужа,
ни за что не желавшего, чтобы его сын
был в этой не военной, а придворной службе,
как называл Валериан Павлович, и сам бывший гвардеец, службу в гвардии.
Как ни обрадовался Петр Валерианович чину штабс-капитана, который в описываемое нами время весьма туго доставался в артиллерии, но едва ли не более
был опечален новым поручением. Он не боялся труда, но его сильно возмущал надоедливый надзор за ним графа.
«Вот оно, что значит убить… — мелькали в его голове отрывочные мысли. — Убить легко!.. Вот я и убил… Но зачем убил? Зачем?.. Вот тут-то и начинается самое страшное… Надо, во-первых, достать его бумажник, документы, кошелек, все ценное, все пригодится… Документы… Да за этим я и убил! — вдруг
как бы только вспомнил он. — Во-вторых, надо его убрать с дороги. А для этого надо опять идти к нему. К нему.
Ни за что!.. Это-то и
есть самое страшное».
Ему не хотелось ехать к ним, не хотелось их видеть — они сделались ему ненавистны, но
как бы то
ни было, надо
было узнать истину.
Как ни ненормально
было состояние Михаила Андреевича, но неожиданное известие о смерти Минкиной его поразило.
Чтение этого письма заставило Николая Павловича еще сильнее почувствовать тяжесть своего положения. Чтобы спасти Империю от угрожающего ей волнения, даже,
быть может, междоусобицы, надо
было действовать немедленно, не теряя
ни минуты, с решительностью, с полною силою, а он, без власти, без права что-либо непосредственно предпринять, мог распоряжаться только через других, и не
как повелитель, а единственно по степени личного их к нему доверия.
При вступлении этом совершилось все очень просто. Не
было ни клятв,
ни таинственности, от него отобрали лишь простую собственноручную расписку. С
каким сильным волнением подписал он эту расписку, хотя знал, по прочтенной им «Зеленой Книги» — так называли устав союза — что эта расписка вслед за ее подписью должна
быть сожжена.
Подпоручик Яков Иванович Ростовцев, открывший,
как мы знаем, великому князю Николаю Павловичу существование готового вспыхнуть заговора,
был совершенно чужд ему и не знал
ни его целей,
ни разветвлений: он угадал только, что заговор этот давно существовал и что обстоятельства давали ему в руки опасное оружие против императорского правительства. Он узнал также по счастливому случаю имена главных заговорщиков.
Первое впечатление у заговорщиков
было, что все погибло, что готовое увенчаться здание рухнуло, рассыпалось до основания, но затем все понемногу успокоились, и так
как в разговоре Ростовцева с Николаем Павловичем первый не упомянул
ни одного имени, то решили, что опасность не так велика,
как представлялась всем вначале.
Кондратий Федорович вынул из кармана объемистую рукопись, спрятанную им при входе Ростовцева, откашлянулся и начал чтение. Рукопись эта
была — кодекс будущих русских законов, составленных главою «Южного союза благоденствия» Пестелем и названная им «Русской Правдой». Чтение это не вызвало энтузиазма в слушателях, так
как далеко не соответствовало их настроению. Один Василий Васильевич благоговейно не проронил
ни одного слова.
Этот залп
был последним воспоминанием Василия Васильевича. Какое-то горькое чувство презрения к самому себе охватило его. Он, не поднявший
ни на кого руки, уже сделался братоубийцей. Это роковое сознание тяжелым свинцом залегло в его мозгу.
Если бы на свете каждый нес только ту службу,
какая выпала ему на долю, всюду
были бы тишина и порядок; и когда бы от меня зависело, подлинно, не
было бы на свете никакого беспорядка,
ни даже нетерпения.
Невольно перед духовным взором графа восстал незабвенный для него,
как и для всей России, образ государя Александра Павловича — ехать к нему с просьбой, подобной настоящей, с покаянием по делу Хвостова,
было бы легче — он не задумался бы
ни на минуту.
— Нет…
Как же я могу знать их… я
ни разу не
была в Петербурге, — спокойно ответила Белоглазова.
—
Ни слова… Я не хочу знать твоего прошлого, я знаю тебя второй год такую,
как ты
есть, и такую я люблю тебя.
За свое прошлое Екатерина Петровна —
как теперь мы
будем называть ее — не находила себе
ни малейшего оправдания.
— И ты можешь думать, что я на это способна? — вопросом ответила Наталья Федоровна. — У меня нет в душе против тебя
ни малейшего зла. Ты, на самом деле, несчастна… и мне искренне жаль тебя. Но,
быть может, Бог даст, все это никогда не обнаружится. У меня же твоя тайна,
как в могиле.
Другой смотритель
ни на что не обращал столько внимания,
как на то, чтобы в каждом селении непременно
была запасена перцовка.
— Мы видим из речей ваших, — перебили его поселяне, — что вы еще ничего не знаете и имеете простую душу; посмотрите,
как нас морят; в магазине, верно, весь хлеб отравлен; нет места, где бы не
было положено яду. Страшно подойти к колодцам; куда
ни пойдешь, везде думай о смерти — и от кого? От начальников, ведь нам все открыл Богоявленский.
— Мы вас
ни в чем не виним и знаем, что вы имеете простую душу, но хотим обеспокоить вопросом:
какая у вас
была подписка на холеру?
— Итак, если вы имеете ко мне какое-либо доверие, то клянусь вам, что ничего,
ни о
какой отраве никогда я не слыхал, да и с
какой стати
была бы подписка отравить вас? Не
было бы подчиненных, не
было бы нужды и в начальниках.
Я,
как архиерей, Богом поставленный, говорю вам: что при таких постыдных поступках не
будет над вами благословения;
ни в сей,
ни в будущей жизни!
Читатель, без сомнения, догадался, что Сергей Дмитриевич под угрозой увез Екатерину Петровну из Москвы на самом деле не для нежных воспоминаний сладких поцелуев прошлого, а лишь для того, чтобы обеспечить себе привольное будущее: он
ни на минуту не задумался уничтожить когда-то близкую ему женщину, которая стояла преградой к получению его сыном Евгением, опекуном которого он
будет состоять
как отец, наследства после не нынче-завтра могущего умереть Петра Валерьяновича Хвостова, — Талицкий навел о состоянии его здоровья самые точные справки, — завещавшего все свое громадное состояние своей жене Зое Никитишне, в которой он, Сергей Дмитриевич, с первого взгляда узнал Катю Бахметьеву.
Графиня Наталья Федоровна женским чутьем угадала связь между этими известиями из Москвы и из Грузина, и, почти уверенная в том, что вытащенная неводом грузинских рыбаков
была не кто иная,
как пропавшая без вести Хвостова, тотчас, не откладывая
ни минуты, поскакала в Груаино.