Неточные совпадения
Если
бы все внимание Николая Павловича не было сосредоточено исключительно на его собеседнице, то он несомненно обратил
бы внимание на восторженное, оживленное,
казалось, беспричинной радостью лицо молодой девушки и, быть может, сразу
бы разгадал тайну ее чересчур откровенного сердца.
Он готов был
бы лучше перенести все муки отвергнутой любви, умереть у ног недосягаемого для него кумира, чем видеть этот кумир поверженным — ему
казалось это оскорблением своего собственного чувства, унижением своего собственного «я», того «я», которым он за несколько часов до этого охотно
бы пожертвовал для боготворимой им девушки.
Вид этих двух девушек, прелестных, каждая в своем роде, созданных,
казалось, для безмятежного счастья и переживающих первое жизненное горе, произвел
бы на постороннего зрителя тяжелое, удручающее впечатление.
Восковая свеча, стоявшая на маленьком высоком шкапчике у изголовья кровати, освещала лицо аракчеевской экономки, и это лицо, с хитрыми прекрасными глазами,
казалось вылитым из светлой бронзы, и если
бы не яркий румянец на смуглых щеках, да не равномерно колыхавшаяся высокая грудь лежавшей, ее можно было принять за прекрасно исполненную статую.
Егора Егоровича, напротив, этот приказ ударил, как
бы обухом по лбу — милость к нему графа, обманываемого им в его собственном доме,
казалась ему тяжелей его гнева, страшнее всякого наказания, которое могло быть придумано Алексеем Андреевичем, если
бы он узнал истину.
Мысль о какой
бы то ни было развязке так беспощадно сложившихся для него обстоятельств являлась чрезвычайно отрадной. Вернувшись из Петербурга, куда он ездил по вызову графа для доклада о происшедшем в Грузине пожаре, он привез оттуда известие, которое,
казалось ему, вело к этой развязке.
— Здорова, голубчик мой родимый, здорова, поглядела на тебя и выздоровела… люблю ведь я тебя так, что
кажись мертвая от ласки твоей воскресла
бы.
Кудрин и Зееман несколько раз были легко ранены, Зарудин же, несмотря на то, что выказывал положительно чудеса храбрости, — храбрости отчаяния и как
бы искал смерти там, где она кругом него косила ежеминутно десятки жизней, провел всю кампанию не получив царапины, если не считать легкой контузии руки в Бородинской битве, — контузии, продержавшей его в лазарете около трех недель. Он искал, повторяем, опасности и смерти, а они,
казалось, настойчиво избегали его.
Старик Зарудин за эти почти семь лет тоже ни мало не изменился и даже
казался как
бы помолодевшим. Это происходило главным образом от изменившегося положения Павла Кирилловича в Петербурге.
Граф прекратил допросы, но все это
показалось ему настолько подозрительным, что он решил во что
бы то ни стало обнаружить истину.
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому такая оказия, что и не приведи Господи, он уж как порешит, назад ли в воду ее кинуть — грех
бы,
кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
Устроив все это, он предался светской рассеянной жизни, вечера с дамами сменялись холостыми кутежами, он приобрел друзей, любовь общества, и жизнь его,
казалось, катилась
бы как по маслу… но…
Особенной привязанности к графу и к Минкиной у него не было. Он
бы,
кажется, не соскучился, если
бы не видал их целые годы; лишь к Лукьяновне его влекла какое-то бессознательное чувство, ему часто хотелось повидаться с нею, посмотреть на нее. Он думал, что эта симпатия была результатом искреннего ее к нему расположения.
«Не знает ли чего она? — подумал он. — Она должна
бы,
кажется, знать; ведь я вырос на ее руках».
— Зачем
бы они тебе понадобились? Сам,
кажется, на степени; зачем
бы тебе их.
—
Кажется, воспитание было дано отличное, — продолжал, между тем, граф, как
бы говоря сам с собою, — и все было сделано, чтобы образовать человека, как следует быть дворянину, но ничто не пошло в прок. Вам и не скучно без занятия? — спросил он, обращаясь уже прямо к Шуйскому.
— Эх, Михаил Андреевич, — покачал головой Гаврила, — пора
бы вам и бросить: дело неприличное для вас, а для его сиятельства больно претительное. По правде сказать, вы,
кажется, изволили его-то и расстроить вчера; как вы изволили с ним расстаться после обеда — все ему стало делаться дурно.
— Всякий ответ с моей стороны был
бы только уступкою. Вам довольно знать, что мой долг и мое сочувствие к семейству, живущему в этом доме, дают мне право делать вопросы, на которые, как
кажется, вы не знаете, что отвечать.
Государь показывал вид, что не замечает болезни императрицы; он ни с кем не говорил об этом и силился
казаться перед ней спокойным и даже веселым. Но наедине он предавался своим мрачным предчувствиям и иногда впадал как
бы в отчаяние.
— А тебе,
кажется, хотелось
бы, чтобы они ездили к твоему болтуну — Мордвинову, или к этой покаявшейся грешнице — Сперанскому?
Это
казалось Наталье Федоровне легче, нежели быть отвергнутым любимым существом, не чувствовать взаимности любви, а напротив, видеть, что это существо любит другое лицо, с ним ищет то житейское счастье, которым
бы так хотелось окружить его.
— Меня давит мое преступление, я и без того сам
бы явился, чтобы понести наказание; мне
кажется, что мне будет легче, хотя
бы я был приговорен к смерти.
Двадцатилетнего периода времени как
бы не существовало: ее менее чем двухлетняя совместная жизнь с графом,
казалось ей, окончилась только вчера. Так живо это далекое пережитое и выстраданное ею представилось ей перед моментом свидания с человеком, именем которого, окруженным частью удивлением и уважением, а частью злобною насмешкою и даже проклятиями, была полна вся Россия и который по закону считался ей мужем.
— Да, уж удружила мне старуха постоялицу,
кажется, на свой
бы счет в Москву ее отправил… И жалко-то, и тяжело… — вмешался в разговор вышедший из соседней комнаты станционный смотритель — благообразный старик, одетый в вицмундир. — Здравствуйте, матушка Наталья Федоровна… Лошадок сейчас запрягать прикажете?
Быть истязуемым и убитым поселянами, мученическою смертью завершить свою службу было
бы,
казалось ему, гораздо легче и отраднее, чем влачить его никому не нужную безотрадную жизнь, без даже мгновения радости, без проблеска надежды когда-либо успокоить угрызение совести за свое преступление, когда-либо изгнать из сердца любимый образ отвергнувшей его девушки, все продолжавшей наполнять и терзать это бедное сердце.
— Вот ты опять за свое… Пора
бы,
кажется, тебе убедиться, что я без всякого самопринуждения и с большим удовольствием провожу дни около тебя, а между тем, у тебя все нет-нет, да и вырвется в этом сомнение… — взволновалась она и снова покраснела.
При приближении момента свидания с ненавистным теперь для нее Талицким, силы ее,
казалось, крепли, хотя сердце порой замирало, как
бы предчувствуя что-то недоброе…
Неточные совпадения
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но я
бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как
казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Иван Антонович как будто
бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович,
казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому
кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как
бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Ему на время
показалось, как
бы он очутился в какой-то малолетней школе, затем, чтобы сызнова учиться азбуке, как
бы за проступок перевели его из верхнего класса в нижний.