Неточные совпадения
Отставной поручик Андрей Андреевич Аракчеев отдыхал в деревне если не на лаврах, то на пуховиках, в хозяйство не вмешивался, любил глядеть из окна на те мало разнообразные сцены, которые может представлять двор бедной помещичьей усадьбы. У него было три сына: Алексей, Петр
и Андрей. Алексея, как первенца, любил он с особенною нежностью, пытался
даже заняться его образованием, то есть выучить его грамоте, но этот труд показался ему обременительным,
и он возложил его на деревенского дьячка.
Впрочем, граф
и на самом деле бывал в своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом
и принадлежавшем прежде князю Меньшикову.
Даже в свои приезды в Петербург он иногда останавливался не в своем доме, а в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
Происходило ли это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну, как следует относиться к холопу, или же самолюбивый, мальчик сам не мог простить Василию украденных у него последним, хотя
и вынужденных со стороны матери, забот — неизвестно, но только
даже когда Алексей Андреевич был выпущен из корпуса в офицеры
и Василий был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало не изменились.
При этих воспоминаниях угрюмое лицо Степана освещалось почти детской радостной улыбкой, но вслед затем становилось еще угрюмее, он старался забыть невозвратное
и даже топил свои до боли отрадные воспоминания в традиционной рюмочке.
Его присутствие в приемной графа Алексея Андреевича было, видимо, не только не обычным, но
даже совершенно неожиданным для бессменного в то время адъютанта графа — Петра Андреевича Клейнмихеля, только что вошедшего в приемную
и привычным взглядом окинувшего толпу ожидавших приема.
— Солдат в генералы не попадает в мгновение ока, а генерал в солдаты может попасть, — достигал до приемной зычный, гнусавый голос графа,
и даже сдержанный шепот ожидавших очереди мгновенно замолкал,
и наступала та роковая тишина, во время которой, как говорят, слышен полет мухи.
Он
даже посмотрел на закрытую наглухо за вышедшим Клейнмихелем дверь, ведущую в переднюю,
и откинул эту мысль.
После этого решения Антон Антонович вдруг совершенно успокоился
и даже думы его далеко отошли от предстоящего свидания с графом.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I
и Петр II, ничего не сделали для Петербурга. Петр II думал
даже столицу перевести снова в Москву, как размышлял это
и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел,
и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными
и стояли без крыш
и потолков.
Не балуя служащих вдали сыновей большими субсидиями, он мог окружать себя относительным комфортом,
и безумно,
даже сверх меры, как замечали ему его старые друзья, баловать
и лелеять свою, боготворимую им, Талечку.
С детства окружавшее ее непомерное баловство, исполнение,
даже предупреждение всех ее малейших желаний, не развили в ней, что бывает лишь в единичных случаях, своеволия
и каприза, не сделали из нее тиранки-барышни, типа балованной помещичьей дочки, в то время заурядного.
Выросшая среди походной жизни родителей, почти без подруг, она
и этим обыкновенным для других способом не могла узнать многое из того, что делает в наше время,
даже часто преждевременно, из ребенка женщину.
Круг знакомых хотя
и был довольно большой, но состоял преимущественно из подруг ее матери — старушек
и из сослуживцев ее отца — отставных военных. У тех
и других были свои специальные интересы, свои специальные разговоры, которыми не интересовалась
и которых
даже не понимала молодая девушка.
Сначала дичившаяся его, Талечка с течением времени привыкла к нему, стала разговорчивее
и откровеннее, но в ее детских глазках он никогда не мог прочесть ни малейшего смущения
даже в ответ на бросаемые им порой страстные, красноречивые взгляды — ясно было, что ему ни на мгновение не удалось нарушить сердечный покой молодой девушки, не удалось произвести ни малейшей зыби на зеркальной поверхности ее души.
Это обстоятельство привлекало его к ней с еще большею силою, но вместе с тем сделало его крайне сдержанным
и осторожным: он как бы стал бояться не только словами, но
даже взглядом святотатственно проникнуть в святая святых этой непорочной чистой девушки, казавшейся ему не от мира сего.
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции, был грозным кошмаром
и для русского общества,
и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре, не мог, конечно, продолжать внутренней железной политики своего отца, но все-таки
и в его царствовании были приняты некоторые меры, едва ли, впрочем, лично в нем нашедшие свою инициативу, для отвлечения молодых умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений
и идей, названных
даже великою Екатериной в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
Начальство косилось на примерного по службе, на «размышляющего» офицера, но поделать ничего не могло — Николай Павлович был принят в дом
и даже считался фаворитом Марьи Антоновны Нарышкиной.
Она мысленно снова шаг за шагом во всех деталях стала припоминать его взгляды, слова,
даже жесты,
и порой ей казалось, что все это весьма обыкновенно, ничего не доказывает, порой же во всем этом она видела ясно
и непреложно его любовь к ней.
Но любить человека, не забывая о своих обязанностях к ближним, идти с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою
и даже им для общего дела — что может быть чище этой любви?
Я не стану на ее дороге, я не буду ее соперницей, хотя бы мне пришлось принести в жертву свою
и даже его жизнь».
Это был высокий, худощавый старик, с гладко выбритым выразительным лицом
и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью
и неопределенностью выражения. Если справедливо, что глаза есть зеркало души, то в глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был человек, который
даже для близких к нему людей, не исключая
и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Все посещавшие его близкие приятели, просто знакомые
и даже люди, видевшие его раз или два, непременно знали происшедший с ним «казус», как он называл испытанную им роковую для его дальнейшей карьеры служебную неприятность.
Насколько было правды в его словах — неизвестно. Люди антиаракчеевской партии безусловно верили ему
и даже варьировали его рассказ далеко не в пользу всесильного, а потому ненавистного им графа. Другие же говорили иное,
и, по их словам, граф в Зарудине только преследовал нарушения принципа бескорыстного
и честного служения Царю
и Отечеству, а личное столкновение с Павлом Кирилловичем не играло в отставке последнего никакой существенной роли.
Меблировка квартиры, особенно на половине Николая Павловича, отличалась солидным комфортом
и даже роскошью.
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня такой «казус» вышел: однофамилец
и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях
и тоже капитан,
и сам я слышал о нем, да
и его сиятельство подтвердил, такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
К последним принадлежал
и Николай Павлович Зарудин
и был всем сердцем привязан к Андрею Павловичу. Их
даже в полку в насмешку прозвали inseparables. Не было у них друг от друга тайн, они жили, что называется, душа в душу.
Тогда Антон Антонович, смирив свою гордость, чуть не со слезами на глазах, стал умолять Клейнмихеля добыть ему это разрешение у графа, мотивируя свою просьбу неподготовленностью его к службе в артиллерии, для которой все-таки необходимы некоторые специальные знания,
и даже прямо неспособностью к этой службе, неспособностью, могущею повлиять на всю его военную карьеру.
Об этом уже в городе толкуют, проект он подает государю, хочет всю матушку Русь в три краски выкрасить: мосты, столбы, заставы, гауптвахты, караульни,
даже тумбы
и все присутственные места
и казенные здания будут по этому проекту под один манер в три колера: белый, красный
и черный.
Он медленно, с трубкой в зубах, ходил по кабинету
и, казалось, не слыхал
даже, что говорили вокруг него.
Записка, бывшая в руке Талечки, очутилась у Андрея Павловича. Это случилось так неожиданно для нее, что вся кровь бросилась ей в голову
и даже слезы навернулись на ее глазах. Последние так умоляюще посмотрели на Кудрина, в них было столько красноречивой мольбы, что он ответил в конец сконфуженной девушке добродушной улыбкой
и взглядом, которым очень выразительно повел в сторону Зарудина.
А теперь эта девушка так неожиданно, так низко пала в его глазах, а с ней вместе пало
и разбилось его чувство, он сам к себе
даже почувствовал презрение за это чувство.
Зарудин остановился
и даже ударил себя рукой по лбу.
— Вы
даже высказали тогда мысль, с которой я не совсем соглашаюсь, что искреннее чувство не только должно вызывать сочувствие, но прямо может требовать этого сочувствия,
и такое требование не решится удовлетворить только черствый, бессердечный эгоист.
Этот вопрос оставался открытым
даже для наблюдательной
и зоркой матери.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо было вмешаться в это дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной
и даже решается говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
— Ты прав, ты совершенно прав, —
даже привскочил с кресла Зарудин
и, схватив руку Кудрина, стал крепко жать ее. — Я из более продолжительного знакомства с нею вынес такое же впечатление — это положительно ангел во плоти.
Оправившись после нервной горячки, которая выдержала ее в постели более шести недель, она первое время была очень слаба, но затем молодость
и здоровая натура взяли свое
и она стала поправляться
и даже хорошеть, как говорится, не по дням, а по часам.
«
И будут правы!» — шевелилось
даже изредка в уме Натальи Федоровны.
Дмитрий Львович славился, во-первых, тем, что у него был удивительный хор роговой музыки, состоявший из полсотни придворных егерей, игравших на позолоченных охотничьих рожках, словно один человек, с необыкновенным искусством
и превосходною гармониею, заставлявших удивляться всех иностранцев, из числа которых нашелся
даже один англичанин-эксцентрик, приехавший нарочно в Петербург из своего туманного Лондона, чтобы взглянуть на прелестную решетку Летнего сада
и послушать Нарышкинский хор.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры, то военный, то так называемый бальный,
и под звуки последнего, когда он играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались
даже в самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
Он также любил, чтобы у него рождались только мальчики,
и женщинам, рождавших девочек, угрожал
даже штрафом.
В описываемое нами время в селе Грузине царил образцовый порядок — там сам граф входил положительно во все,
и кроме того, за всеми глядел зоркий глаз графской экономки Настасьи Федоровны Минкиной. На улицах села была необыкновенная чистота, не видно было ни сору, ни обычного в деревнях навозу, каждый крестьянин обязан был следить за чистотой около своей избы, под опасением штрафа или
даже более строгого наказания.
Из сохранившихся
и попавших в печать писем видно, что они касались
даже разбитой тем или другим из служащих посуды, произведенной у того или другого крестьянина мелкой покражи.
Хотя вспыльчивость иногда
и доводила графа до исступления, но злопамятным
и мстительным к людям, ниже его стоящим, он никогда не был. Это подтверждают записки о нем многих близко знавших его людей,
даже далеко ему не симпатизировавших.
Последний исполнял все ее капризы; так, в угоду ей, например, выстроил дорогой мост через овраг, разделяющий селения Старую
и Новую Медведь, для нее же построил особый флигель, с наружною резьбою
и зеркальными стеклами, своим изяществом невольно обращавший на себя внимание всякого зрителя, тем более, что остальные постройки Грузинской мызы отличались самою простою архитектурою
и даже были окрашены в желтый цвет.
Только Миша лишился ласк Алексей Андреевича: последний первое время
даже не выносил его присутствия, что Настасья Федоровна хорошо понимала
и старалась избавить от него графа.
С величайшим почетом
и радушием принимали они у себя своего будущего высокопоставленного зятя. Они ни на минуту не сомневались, что он будет этим зятем, хотя граф
даже намеком не высказал своих определенных намерений относительно их дочери.
Зарудин вспыхнул
и даже выронил из рук чубук.
Не о ниспослании именно такого средства она горячо молилась еще так недавно. Бог, видимо, услышал эту молитву. Он не внял лишь другой. Он не вырвал из ее сердца любви к Зарудину
и разлука с ним все продолжала терзать это бедное сердце, что, впрочем, она не выказывала ни перед кем, упорно продолжая избегать
даже произносить его имя,
и в чем она старалась не сознаваться
даже самой себе.
Дарья Алексеевна чутким материнским сердцем угадывала, что происходит в сердце
и в уме ее дочери
и, действуя умно
и тактично, не задавала преждевременно прямого вопроса о согласии Талечки на брак с графом,
даже после ясного намека последнего. Своему мужу она строго настрого наказала действовать точно так же.