Неточные совпадения
— Этого, брат,
ты никогда не осмеливайся… — снова оборвал его граф, видимо, пришедший в себя. — Так
ты говоришь, что он по личному, не служебному делу…
— И что
ты! — испугалась Дарья Алексеевна. — Он сам мне не раз
говорил, что о каждом визите к нам отцу докладывает, да и Талечке всегда от отца поклон приносит…
— Катя, Катечка… что с
тобой? — недоумевающе удивленным тоном, тоже со слезами в голосе,
говорила последняя.
— Да
говорят же
тебе нет… Поклялась ведь я
тебе… Какая
ты… нехорошая.
— Тогда я не чувствую к нему… любви… Клянусь
тебе!.. Мне приятно видеть его,
говорить с ним, я привыкла к нему, не дичусь его, но вот… и все…
— Конечно, уж положись на меня, я сумею
поговорить с ним… Не быть же мне безучастной к твоему горю… ведь я, чай, друг
тебе…
— Дело, вот что
говорю, дело… Я вот
тебе о себе расскажу, какие он со мной штуки подстроил.
— И его сиятельство сей мой прожект одобрил: «Нечего,
говорит,
тебе здесь зря болтаться, еще испортишься».
— Позволь, какой же это ребенок, когда
ты говоришь, что ей восемнадцать лет… значит, совсем невеста.
— А с того, что заметил он, а потом и его жена, что уже чересчур сладко стал
ты поглядывать на их дочку, так и явился о том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть
тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо
говорил Павел Кириллович.
— То есть, как не
говорил, кабы любил, то под венец бы с радостью пошел, обрадовался бы, что
тебя тоже любят; не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
— Что?.. Яугадала… он любит
тебя… и сказал
тебе это, когда
ты начала
говорить обо мне.
— Катя… Катя… опомнись, что
ты говоришь! — хотела было тоже встать Наталья Федоровна с кресла, но бессильно снова упала в него, истерически зарыдав.
— Мне очень жаль, что
ты судишь обо мне по тем девушкам, о которых
говорит и среди которых вращается Сергей Дмитриевич — так звали Талицкого, — запальчиво произнесла она.
—
Ты говоришь о моем продолжительном колебании поступить в масонскую ложу? — прервал его Николай Павлович.
— Именно об этом. Когда я
говорю с
тобой,
ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей
ты мог бы, не колеблясь, отдать те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме в масоны, вместе с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам в знак чистоты наших дел.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая
тебя я на самом деле искренно желал бы работать вместе с
тобою, а между тем, кругом меня в обществе
говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
— Все Бог делает к лучшему, —
говорил Кудрин, —
ты сосредоточишься и решишься, наконец, вступить в нашу ложу, заняться деятельностью, в которой впоследствии твоя жена будет
тебе верной помощницей.
— Не вели Степану ругаться, его маменька вчера велела выпороть, а он нынче меня из конюшни прогнал,
говорит: «Пошел
ты, нянькин сын». Какой я нянькин сын, я твой и маменькин… — с ревом пожаловался шустрый мальчуган.
— Выбросил бы
ты лучше из головы эту блажь, коли туда этот Аракчей повадился, толку, чую я, никакого не будет, —
говорил он сыну.
— Эту, брат, песню я от
тебя слыхал не раз и меня
ты ею не удивишь, что
ты там ни
говори, я сердечно рад, видя
тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же целой головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет
тебе пользу, послужит уроком и вернет
тебя в твое нормальное состояние.
— Да жизнь, дружище, твоя собственная, как неверно привыкли
говорить люди, жизнь… Она дана
тебе божественной волею и ею только может быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни человека, но, кроме того, каждый из нас гражданин и, наконец, воин, мундир которого
ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко не лично нам.
Егор Егорович, несмотря на то, что Минкина
говорила ему
ты, не отвечал ей тем же. Сердечное «
ты» по ее адресу как-то не шло с его языка.
— Нет, нет,
ты поговори с ней, но ни во что не мешайся, это вредно для твоего здоровья… — как-то особенно заспешил граф и, посидев еще немного, ушел из спальни жены.
—
Говорю, будешь графиней, значит, будешь, спешить не надо, можно все дело испортить, поспешишь, людей насмешишь, необходимо, чтобы он к
тебе привык, привязался… Надо подождать…
— Ничего не действовало, — с грустью заключил он, — а тут раз, с месяц тому назад, подозвала меня к себе Агафониха, да и
говорит: «Помочь я
тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я твою зазнобушку попою сегодня вечером, сама к
тебе на шею бросится…
«Ишь присосалась, не оторвешь ничем, — рассуждала она сама с собою о Наталье Федоровне, — хоть плюй в глаза, она все будет
говорить: „Божья роса“. Но погоди… я
тебя доеду…»
«Что же что любит, но она потеряна для
тебя навсегда, она замужем», —
говорил разочаровывавший внутренний голос.
— Как же, тетя Таля,
ты мне советовала относиться к людям точно так же… ведь, значит, я была права,
говоря, что они не стоят этого… — серьезно и вдумчиво заметила Лидочка, выслушав рассказ.
— Знаю, знаю… Не называй фамилий… Я
тебе уже
говорил… я сам держусь тех же идей… не могу же я за них взыскивать… Прямого нарушения дисциплины ведь не было?..
— Ну, Паша, какая
ты переносливая, —
говорили ее подруги, — словно
ты железная!..
— Паша!.. Парасковья!.. Что с
тобой?.. Что это
ты задумала? —
говорил растерявшийся парень, ходя вокруг сестры.
—
Ты правду
говорила, что добра из того не будет. Так и вышло… —
говорил Василий сестре и в отчаянии старался разорвать веревки, которыми был связан.
— Ну, чего
ты заныл, не надоел еще, а надоешь — сама прогоню, слов же твоих никогда не забуду, раскаешься, коли на ветер
говорил их, не обдумав…
— Да, это страшная тайна, которой я еще не могу разгадать; мне тяжело
говорить о ней: она связана с такими воспоминаниями, которые могут свести меня с ума.
Ты знаешь, как тяжело вспоминать то, что мы стараемся, если не выкинуть совсем из памяти, то, по крайней мере, заглушить чем-нибудь.
— Это все равно, но только, чтобы
ты не смела и виду подать, что он твой, я его выдам за своего родного, —
говорит мне она.
— Она спешит… и это меня радует, а то меня очень беспокоит ее грусть за последнее время, и я не могу хорошенько объяснить ее себе… Я
говорю это
тебе, Вася, так как
ты у нас свой… С величайшим удовольствием я пользуюсь сегодняшним праздником, чтобы рассеять Маню и дать ей возможность повеселиться… Для меня эти балы — одна усталость, но веселье Мани сторицею искупает ее…
— Вот
ты чего заслуживаешь! — воскликнул он, несколько раз поцеловав его. — До
тебя никто еще не
говорил мне подобных истин!
— И не
говори ему ничего до времени, я сам поблагодарю его, что он, как человек благородный, умел найти в
тебе благородного человека.
В то время, когда войска шли в атаку мимо государя, а я стоял рядом с его высочеством, он вдруг обратился ко мне: «Знаешь ли, Алексей Андреевич, я
говорю это
тебе, так как знаю, что
ты совершенно поймешь меня.
— Разве
ты не помнишь, что тело ее не было найдено… — снова, не переставая волноваться, заговорил Николай Павлович. — Я тогда же
говорил, что я уверен, что она жива, и вот сегодня я ее встретил, наверное, лицом к лицу…
— Несомненно, что граф Аракчеев для пользы затеянного им, по его мнению, великого дела, нашел нужным устранить
тебя и устранил, без всякой даже мысли, справедливо ли это, или несправедливо. Это было необходимо, а потому это и сделано. Не
говорю не всегда ли, а скажу не часто ли в основу земных судебных приговоров кладется именно этот закон о необходимости.
— Ишь, рассудил, как по писанному… Баба да баба, а вы-то, мужики, какие, подумаешь, ангелы… Зверье дикое, только и всего. Да что
говорить, поднес
тебе стаканчик,
ты и запел в его сторону, одного поля ягода, — пьяницы, свой своему поневоле брат… Ишь, что загнул, она в этом причина… Идол, право, идол… Тьфу… прости, Господи, мое согрешение…
—
Говори, где у
тебя яд? — сыпались вопросы и поселяне с поднятыми руками, вооруженными шкворными и вилами, окружили Богоявленского.
— Что
ты делаешь, не сам ли
ты мне сейчас
говорил, что он был вам не командир, а отец?
— Ну, это небольшая нужда, — стали
говорить поселяне, — вылезай-ка из телеги-то, нам нужно с
тобой поговорить и посоветоваться. Посмотри, сколько тут покойников, скажи нам, следует ли их хоронить по-христиански?
— Что же
ты молчишь, как рыба, или не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь,
говорит же французская пословица, что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо же
ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась с выходцем с того света… Я, вот, так рад, что встретился с
тобой, кузинушка, давно я
тебя уже выследил, да выбирал удобное место и время… Надоело мне, чай, так же, как и
тебе, носить столько лет чужую кожу — отрадно
поговорить по душе с близким человеком, которого нечего бояться…
— Хочу раздавлю, хочу помилую! Мне надо
говорить с
тобой, — он перешел снова на «
ты», — наедине и долго…
— Я и не
говорю, что мало. И в одной молиться можно. Только мне бы хотелось поклониться Тихвинской Божьей Матери. Она, Владычица, заступница и исцелительница болящих, может, и
тебе поможет.
— Вот уж подлинно бес ее, видимо, попутал… Эко-с грех какой, на богомолье отпросилась, а поди-ж
ты куда хвостом вильнула… — раздраженно
говорила Устинья.