Неточные совпадения
Аракчеевы приехали
в самое неблагоприятное время. Командир корпуса генерал Мордвинов умер 5 октября 1782 года; временно заведовал корпусом генерал Мелиссино, который был утвержден директором только 22 февраля 1783 года. Императрица поручила ему, ознакомясь с корпусом, сделать соображение к совершенному преобразованию этого заведения, согласно общих предположений для воспитания юношества
целой империи.
Алексей Аракчеев кинулся было
целовать его руки, но вельможа сел
в карету и уехал.
Выйдя из Пажеского корпуса 18 лет, он сделался модным гвардейским офицером, каких было много. Он отлично говорил по-французски, ловко танцевал, знал некоторые сочинения Вольтера и Руссо, но кутежи были у него на заднем плане, а на первом стояли «права человека», великие столпы мира — «свобода, равенство и братство», «божественность природы» и, наконец,
целые тирады из пресловутого «Эмиля» Руссо, забытого во Франции, но вошедшего
в моду на берегах Невы.
Целые вечера проводил он
в беседах с Натальей Федоровной, и предметами этих бесед были большею частью интересующие их обоих отвлеченные темы.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание,
в связи с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло
в душе идеалиста Зарудина
целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось
в его голове.
Кудрин со страстной энергией исполнял эту обязанность и успел привлечь уже очень многих.
В описываемое нами время он постепенно увлекал
в ложу и Зарудина, и тот зачастую по
целым вечерам проводил, внимательно слушая увлекательную проповедь своего друга, так что поступление
в масоны и Зарудина было только делом времени.
Долго и неудержимо стал говорить он о сущности и
целях масонства. Увлекательная речь ярого масона не осталась без воздействия на Зарудина: предстоящее сватовство последнего за Хомутову отодвинулось
в мыслях обоих, беседовавших далеко за полночь, приятелей на второй план.
Он не высказал их отцу, но
целый вечер и
целую ночь не мог выгнать из своей головы гвоздем засевшего
в нем, леденящего ему кровь вопроса: «А вдруг она ему откажет?»
Молчаливая, задумчивая, ходила она из угла
в угол по своей комнате, или по
целым часам сидела за книгой, видимо, не читая ее, но лишь уставившись глазами
в страницу: мысли ее были далеко.
По берегу Крестовского острова, восемьдесят лет тому назад, при звуках военных оркестров, с одной, то есть с сухопутной стороны и роговой придворной музыки, несшейся или с реки, или с противоположной Нарышкинской дачи, прогуливался, смело можно сказать, весь Петербург de la hante volee, самого высшего, блестящего общества. Это происходило
в будни
в течение
целого лета.
Он крепким и долгим
поцелуем поцеловал ее руку, протянутую
в знак этого согласия.
«Зачем же ему жить? Какая теперь
цель его жизни? Была одна — поклонение ей, служение обществу во имя ее, принесение себя
в жертву для нее… а теперь… путеводная звезда потухла, кругом пустота, тьма… надо и идти… во тьму…»
Воспоминания раннего детства зароились
в его голове, и как бы отдавая дань этим воспоминаниям, две крупные слезы скатились по его щекам. Восторженно припав к губам портрета, он стал покрывать его несчетными
поцелуями.
— Эту, брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же
целой головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя
в твое нормальное состояние.
Последнее действительно представляло даже и
в это время
целый городок и городок далеко не русский, так как последние отличаются и теперь, а не только тогда, неряшливостью и беспорядочностью постройки; здесь же царила симметрия, без которой граф Аракчеев не представлял себе даже понятия о красоте.
Первый приезд графа, проведшего
в Грузине несколько дней и даже очень ласково принявшего нового служащего, о котором он успел собрать справки, прошел благополучно, но Егор Егорович от этого далеко не успокоился, а, напротив, доброе отношение к нему Алексея Андреевича подняло
в еще не совсем испорченной душе юноши
целую бурю угрызений совести.
Сделавшись графиней, она, конечно, ничуть не изменилась к ней и с согласия графа Алексея Андреевича, на которого не осталась без влияния задорная красота молодой девушки, всюду таскала ее за собой
в театры, на балы, и от себя не отпускала по
целым неделям.
В силу этого-то граф плотоядными глазами стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение
цели в этом случае было сопряжено с риском светского скандала, чего граф боялся, как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
Граф не выдержал и, наклонившись,
поцеловал ее
в голову. Несколько минут оба молчали.
Она снова стала покрывать
поцелуями его руку, которую он по забывчивости оставил
в ее руке. От сильного движения ворот ее рубашки расстегнулся, и перед глазами графа мелькнула ее обнаженная грудь. Она заметила это, выпустила его руку и стала торопливо застегиваться, но он уже привлек ее к себе.
Он холодно
поцеловал ее
в лоб.
Екатерина Петровна Бахметьева лежала
в постели, но не спала, она, впрочем, только что успела лечь, так как не более получаса тому назад от нее вышел граф Алексей Андреевич. На ее губах еще горели его
поцелуи,
в ушах раздавались его клятвы и уверения.
Увлекшись Николаем Павловичем Зарудиным, она капризно и настойчиво шла к
цели, приняла, как должную дань, жертву подруги, а когда
цель эта не была достигнута, поплакала, как ребенок над сломанной игрушкой, но вскоре утешилась и занялась подвернувшейся ей под руку новой, но эта новая игрушка стала для нее роковой, она сама обратилась
в игрушку человека, блиставшего еще более, чем она, отсутствием нравственных принципов.
Он сказал эту почти банальную фразу таким торжественным, искренним тоном, что слова его проникли
в ее душу и она невольно, почти моментально протянула ему руку. Он взял ее и благоговейно
поцеловал.
Одним из главных и усердных его помощников
в этом деле был граф Алексей Андреевич Аракчеев, и, кроме того, с этой
целью, под личным председательством его величества, был составлен военный совет из фельдмаршалов: графа Салтыкова и графа Каменского, военного министра Вязмитинова, генералов Кутузова, Сухтелена и других.
Он не упрекал и не стыдил его, он даже, казалось, не замечал угнетенное положение его друга и
в силу этого гораздо вернее приближался к
цели, с особою чисто женскою нежностью и необычайным искусством вливая целительный бальзам утешения
в душевные раны Зарудина.
Он не касался «тайны сердца» несчастного Николая Павловича, не требовал от него во имя дружбы, зачастую становящейся деспотической, откровенности
в этом направлении, он, напротив, ловко лавировал, когда разговор касался тем, соприкасавшихся с недавно так мучительно пережитым им прошлым. Николай Павлович хорошо понимал и высоко ценил эту сердечную деликатность своего друга, а потому не только не уклонялся от беседы с ним, но с истинным удовольствием проводил
в этой беседе
целые вечера.
Главнокомандующий армией Бенингсен донес императору о поражении нашей армии под Фридландом на другой день после битвы;
в конце донесения он намекал на необходимость перемирия, с
целью выиграть время и вознаградить наши потери.
Казнокрадство и взяточничество, эти две язвы тогдашней русской администрации, против которых всю свою жизнь боролся граф Алексей Андреевич, с особым ожесточением были им преследуемы
в бытность его военным министром. Кроме беспощадных исключений уличенных
в этих пороках чиновников и примерных их наказаний, Алексей Андреевич прибегал к оглашению поступков не только отдельных личностей, но даже
целых ведомств
в печати путем приказов.
Слез не было, да их и понадобилось бы
целое море, нервы не расшатались, а, скорее, закалились под неожиданными ударами судьбы, идея терпения, терпения нечеловеческого, запала
в ум молодой женщины, и она отдалась вся преследованию этой идеи, не рассчитав своих сил. Как для туго натянутой струны, сделалось достаточно одного слабого удара смычка, чтобы она лопнула.
— Другого!.. — с иронией вставил Алексей Андреевич,
в душе которого поднялась
целая буря.
— Не оставьте и впредь вашими милостями, ваше сиятельство! — с комическим почтением проговорил Сергей Дмитриевич, привлекая к себе свою кузину и крепко
целуя ее
в губы.
Наряду с этим продолжением платонического романа двух уже испытанных
в битве с жизнью людей шел другой более реальный по своим конечным
целям роман между Антоном Антоновичем и Лидочкой.
Последнее, не достигнув еще полудня,
целым снопом блестящих лучей вырвалось
в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она всем истинно русским людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Фон Зееман начал свой рассказ. Он передал свое дежурство почти
целый день
в приемной графа, свою беседу с ним, ответ его, справки, наведенные на месте, и, наконец, свой доклад графине Аракчеевой. Он повторил сказанные ею слова: «Да будет Его святая воля!»
Отправив письмо, граф Алексей Андреевич заперся
в своем кабинете и выходил оттуда лишь на могилу своего «единственного верного друга», на которой подолгу горячо молился, ударяя себя
в грудь и
целыми часами лежа яичком на могильной плите.
Этою
целью и задался Петр Андреевич, так хорошо знавший все изгибы человеческого сердца вообще, а сердце своего крестного отца
в особенности.
Нет сомнения, что при дворе была
в то время большая антиаракчеевская партия, которая видела
в нем человека своей прямотой, бескорыстием и беззаветной преданностью престолу опасного для преследуемых ею личных
целей.
Последняя надежда, еще теплившаяся слабою искрою
в сердце Ольги Николаевны, исчезла. Она впала
в какую-то апатию. Без слез просиживала она по
целым часам на одном месте, уставив свой взгляд
в какую-то ей одной видимую точку.
Кормилица всегда жалела его и заступалась, когда собирались его наказывать: она, со слезами на глазах, просила за него прощения и помилования, становилась перед Минкиной на колени,
целовала ее руки, называя ее всеми нежными, сладкими именами, какие были только
в ее лексиконе.
Она обхватила руками его голову, крепко прижала к своему сердцу,
целовала его
в губы,
в лоб,
в глаза и шептала
в каком-то исступлении.
Не таким приехал он
в него, как прежде. Бывало, только приедет, крикнет во весь двор: «Егеря!», — и бежит к собакам, да
целые дни и рыщет по полям за зайцами.
Одни несбыточные химеры занимали его голову — они рассыпались
в прах при первой неудаче. По
целым часам просиживал он
в своем кабинете, устремив взгляд на один какой-либо предмет, без мысли, без чувства.
Одна еще
цель была
в его жизни — отомстить генералу, так грубо его оскорбившему. Он хотел ему отомстить так, чтобы он всю жизнь казнился его местью.
И если бы не эта
цель, привязывавшая его к жизни, он сделался бы самоубийцей без всякого сожаления о жизни. Ему нечего было терять
в ней!
Вид Грузина тем более великолепен, что
в этом месте берега Волхова низки, плоски и опушены мелким лесом; однообразие их утомительно и скучно — точно необитаемая пустыня, где не видно никакой жизни, и после такой скучной и безжизненной местности вдруг из-за колена реки восстает
целый город, окруженный возделанными полями, которые пересекаются дорогами во всех направлениях. Дороги эти очень заметны.
Фотий не долго заставил себя ждать
в приемной. Быстро отворил келейник двери и перед Михаилом Андреевичем открылась
целая анфилада больших, но скромно меблированных комнат.
Скрытый заговор змеей расползался по России. Польша волновалась с
целью освободиться от русского владычества, что весьма огорчало императора Александра, справедливо обвинявшего ее
в неблагодарности, припоминая все, что он сделал для удовлетворения польских интересов.
Писавший считал своим долгом, как он говорил
в письме, предупредить своего государя, что составлялся заговор с
целью ниспровержения порядка, установленного
в государстве.
Это письмо, не дошедшее до нас, кажется, имело
целью предупредить великого князя Николая Павловича, что усопший император перед смертью не сказал и не написал ничего относительно какого-либо изменения
в порядке престолонаследования, так как князь Волконский, вероятно, знал, что Александр I несколько лет тому назад занят был необходимостью самому назначить себе преемника.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.