Неточные совпадения
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции, был грозным кошмаром и для русского общества, и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре, не мог, конечно, продолжать внутренней железной политики
своего отца, но все-таки и
в его царствовании были приняты некоторые меры, едва ли, впрочем, лично
в нем нашедшие
свою инициативу, для отвлечения молодых
умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений и идей, названных даже великою Екатериной
в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
— И я заприметил, — счел долгом поддержать
в жене мнение и о
своей прозорливости старик. — А Талечка, как и что? — после некоторой паузы с тревогой
в голосе спросил он, не соображая, что этим вопросом разрушал
в уме жены впечатление того, что и он что-нибудь заприметил.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться,
ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы
в старых девках дочь
свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
Дарья Алексеевна чутким материнским сердцем угадывала, что происходит
в сердце и
в уме ее дочери и, действуя умно и тактично, не задавала преждевременно прямого вопроса о согласии Талечки на брак с графом, даже после ясного намека последнего.
Своему мужу она строго настрого наказала действовать точно так же.
Быть может, он и сделал бы
в этом отношении исключение для
своей жены, но его
ум не мог понять необходимости какого-либо послабления
в супружеской жизни, этого прообраза монархического правления.
Столкновений с Настасьей графиня не опасалась; она слишком хорошо поняла ее и знала, что эта женщина,
в силу
своего врожденного
ума и такта, будет, как и
в прошлое лето, искусно избегать ее.
Слез не было, да их и понадобилось бы целое море, нервы не расшатались, а, скорее, закалились под неожиданными ударами судьбы, идея терпения, терпения нечеловеческого, запала
в ум молодой женщины, и она отдалась вся преследованию этой идеи, не рассчитав
своих сил. Как для туго натянутой струны, сделалось достаточно одного слабого удара смычка, чтобы она лопнула.
Одержав, как ему казалось, нравственную победу над графом, он возомнил о
своем уме и способностях и даже решился вступить
в борьбу с всесильным графом Аракчеевым на почве излюбленной последним заветной идеи будущей несомненной и неисчислимой пользы организуемых им военных поселений, долженствовавших покрыть
своею сетью всю Россию, на страх, на самом деле, встрепенувшейся при известии о преобразовании
в этом смысле русского военного быта, Европе.
Он стал припоминать
свои долги: цифры одна за другой укладывались
в его
уме — итог вышел внушительный. Такой помощи нельзя было и просить.
Владимир Федорович Адлерберг сидел возле великого князя, а так как последний не имел секретов от этого честного подданного друга, то и давал волю
своим мыслям, без порядка и последовательности пробегавшим
в его
уме.
Здесь, облокотившись на гранитную глыбу, служащую пьедесталом памятника, Хрущев стал снова воспроизводить
в уме своем роковые картины.
«Восемнадцать лет — это целая жизнь! — проносилось
в ее
уме. — Да, несомненно, для нее это более, чем жизнь, это медленная смерть… Ее жизнь…» — Наталья Федоровна горько улыбнулась. Эта жизнь окончилась
в тот день, когда она
в кабинете
своего покойного отца дала слово графу Алексею Андреевичу Аракчееву быть его женой, момент, который ей пришел на память, когда она поняла внутренний смысл бессвязного бреда больного Хрущева.
К шестнадцати годам образование ее было окончено, и граф предоставил ее самой себе, давая ей книги из
своей библиотеки. Библиотека эта не отличалась выбором нравственных сочинений, книги давались без разбора, и беспорядочное чтение
в связи с формирующимся физическим развитием поселили
в уме и сердце Татьяны Борисовны такой хаос мыслей и чувств, что она не
в силах была
в них разобраться.
— Проходите, проходите, матушка,
в горницу… Все расскажу по порядку… Может, советом мне поможете, что делать…
Ум хорошо, а два лучше… Свой-то я на старости лет растеряла…
Василий Васильевич вдруг ощутил какую-то пустоту
в уме и сердце, и эта пустота мешала ему не только выразить
свое страдание, но даже, казалось, чувствовать его. Так нанесенный смертельный удар причиняет порой менее боли, нежели легкая царапина.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян,
в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…
Неточные совпадения
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого
свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием
своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери
в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о
своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни
умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше был умен.
Дни мчались:
в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с
ума. // Весна живит его: впервые //
Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы
в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по нем
свой быстрый бег
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне
в твоем
уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука
своего». —
Часто, право, думаю: «Ну, зачем столько
ума дается
в одну голову? ну, что бы хоть каплю его
в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом
свой держать!