Неточные совпадения
Андрей Андреевич поручил жене заботиться о нем, как о сыне, так что Елизавета Андреевна мыла зачастую
обоих ребят
в одном корыте, хотя подчас это свое слепое повиновение мужу вымещала на дворовом мальчишке и ему весьма часто приходилось переносить довольно чувствительные щипки барыни, которая, по воле мужа, должна была разделять для чужого ребенка материнские заботы.
Целые вечера проводил он
в беседах с Натальей Федоровной, и предметами этих бесед были большею частью интересующие их
обоих отвлеченные темы.
В тот вечер, когда
в кабинете старика Хомутова последний беседовал со своею женою, а
в спальне Талечки Катя Бахметьева с рыданиями открывала подруге свое наболевшее сердце,
оба хозяина квартиры на Гагаринской набережной, отец и сын Зарудины, были дома.
Открыто идти против его «благодетелей», как его мать называла
обоих в письмах к сыну, он при жизни старушки не мог и помышлять, и более двух лет протянул на этой «каторге», как он называл службу
в артиллерии.
Пылкий и впечатлительный капитан Кудрин всецело разделял эту ненависть, питаемую фон Зееманом к «самодуру» и «дуболому», как обзывали они
оба графа Алексея Андреевича, и лишь молодой Зарудин
в этом не сходился со своими друзьями и был, как мы знаем, против бывшего тогда
в ходу огульного обвинения графа Аракчеева.
Зато старик Зарудин именно за это отношение капитана и юнкера к графу особенно полюбил их, и зачастую, когда Николая Павловича не было дома, они
оба забирались
в кабинет к старику и тогда уже должно было икаться графу Алексею Андреевичу.
Улучив, минуту, когда
оба гостя занялись разговором с ее отцом о каких-то преобразованиях
в русской армии, а мать отправилась распорядиться по хозяйству, Наталья Федоровна незаметно выскользнула из гостиной
в свою комнату, достала листочек бумаги и наскоро стала писать карандашом.
Долго и неудержимо стал говорить он о сущности и целях масонства. Увлекательная речь ярого масона не осталась без воздействия на Зарудина: предстоящее сватовство последнего за Хомутову отодвинулось
в мыслях
обоих, беседовавших далеко за полночь, приятелей на второй план.
С этого момента началась дружба Аракчеева с наследником престола, а затем государем Александром Павловичем. Они
оба в одно время вышли из кабинета государя.
В русском лагере приняли иллюминацию за пылающие костры и, считая это знаком отступления, боялись, чтобы Наполеон не воспользоваться мраком ночи и не ушел с занятых им позиций. Русские рвались сразиться с ним и ждали только приказания. Еще 17 числа Наполеон просил у Александра Павловича личного свидания между
обоими авангардами. Государь отправил за себя князя Долгорукова. Свидание окончилось ничем, но Долгоруков, возвратившись из французского лагеря, привез известие, будто там заметно уныние.
Граф не выдержал и, наклонившись, поцеловал ее
в голову. Несколько минут
оба молчали.
Оба они подтвердили, что давно замечали, что с Маврой Сергеевной творится что-то неладное и даже полагают, что ода сама как-нибудь сломала замок у шифоньерки, а заявила о пропаже у ней заемного письма
в припадке сумасшествия.
Не изменил Андрей Павлович своему деликатному отсутствию любопытства даже тогда, когда приехал к своему приятелю вечером того дня,
в который состоялось неожиданное для
обоих свидание Николая Павловича с графиней Аракчеевой, описанное нами
в одной из предыдущих глав, хотя застал своего приятеля
в исключительно возбужденном состоянии духа.
Оба государя вступили на барки и отплыли от берега одновременно. Наполеон стоял впереди своих сановников: Мюрата, Бертье, Дюрока и Коленкура,
в мундире старой гвардии, с лентой Почетного Легиона через плечо и
в известной всему миру шляпе, скрестив руки на груди, как его и тогда уже изображали на картинках. Барки причалили к плоту одновременно, но Наполеон успел раньше взойти на паром и сделать несколько шагов навстречу Александру.
Они подали друг другу руки и рядом вошли
в павильон. Беседа их длилась около двух часов. Свиты
обоих государей остались на плоту и знакомились, пока не были призваны государями и отрекомендованы.
Восторженные клики парижан, шедшие прямо от сердца и приветствовавшие «русского царя», принесшего Франции, измученной победами, и остальной Европе, измученной поражениями, миртовую ветвь мира, красноречиво говорили еще тогда о лежавших
в глубине сердец
обоих народов взаимных симпатиях, имеющих незыблемую опору
в их территориальном положении и
в их историческом прошлом.
Оба офицера с трубками
в зубах полулежали
в покойных креслах. Зарудин был
в персидском архалуке, сюртук Кудрина был расстегнут. Последний с жаром объяснял Николаю Павловичу сущность масонства. Кроме того, что это было любимой темой разговора, коньком Кудрина, он видел, что друг и брат по духу недостаточно тверд
в вере, недостаточно предан великому учению, не всецело отдался этой высочайшей деятельности на земле, как называл Андрей Павлович деятельность масонских лож.
Приход Павла Кирилловича на половину сына вывел, повторяем,
обоих друзей из натянутой беседы. Разговор сразу сделался общим. Николай Павлович, впрочем, почти не принимал и
в нем участия.
Оба они порой, увлеченные беседой, совершенно забывали, что
в жизни их
обоих прошло семь лет, да они и старались забыть эти роковые годы.
Николай Павлович Зарудин вскоре по смерти отца вышел
в отставку, недолго после него прослужил и Андрей Павлович Кудрин, и
оба друга всецело отдались масонской деятельности.
По бокам деревянного решетчатого забора, окрашенного тоже
в серую краску, с такими же репчатыми воротами посредине, находились два флигеля,
в три окна каждый, выходящий на улицы.
В правом флигеле помещалась кухня, а
в левом людская —
оба флигеля были соединены с главным домом крытыми галереями. За домом был тенистый сад, а за
обоими флигелями тянулись обширные надворные постройки.
Оба они
в один год сошли
в могилу, почти следом за своей монархиней, когда их единственной дочери шел двадцать шестой год, не оставив ей никакого состояния, кроме знатности и красоты. Последняя
в тот романтический век была сама по себе хорошим капиталом, не
в том смысле, как понимается это выражение теперь, а действительным состоянием, обеспечивающим девушку на всю жизнь и делающим ее счастливой и довольной.
Они вышли на крыльцо,
в сопровождении многочисленной прислуги
обоего пола, и уселись
в карету.
— Нисколько; но, поверьте, лучше расстанемся без дальнейших объяснений, разойдемся
в разные стороны и окончим без шума эту сцену, довольно смешную для нас
обоих.
Поединок начался. Сперва медленно и нерешительно, как бы
в фехтовальной зале.
Оба молодых человека обладали почти одинаковой силой, но на стороне Зыбина была крепость руки и невозмутимое хладнокровие. Очевидно, сперва он не хотел убить или даже тяжело ранить своего противника, который мог оказаться родственником Хвостовой, но мало-помалу
в нем зашевелилась и подавила все соображения ревность.
Цесаревич приехал на праздник Пасхи
в Петербург. Весь двор заметил, что никогда
оба брата не были так тесно связаны между собою: они почти не расставались и часто вели долгие беседы у императрицы-матери.
После первых излияний скорби великий князь Константин Павлович прочел брату подробное донесение о кончине императора Александра Павловича, составленное
в присутствии императрицы Елизаветы Алексеевны князем Волконским и бароном Дибичем. Он прочел ему также два официальных письма, адресованных ему
обоими этими лицами, чтобы известить его об упразднении трона и просить его занять этот трон. Он вручил ему и другое конфиденциальное письмо, которое князь Волконский просил держать
в секрете.
На другой день, 13 декабря, проведя все утро
в делах службы, он вернулся домой и начал записывать разговор, который имел накануне с Николаем Павловичем. Присоединив к этому, так сказать, протоколу, копию своего письма к великому князю, он вложил
оба эти документа
в пакет, запечатал его и отправился к графу Коновницыну.
— Поедем, Кудрин, и по дороге завернемся к доктору и пришлем его сюда, — сказал Николай Павлович, и
оба друга стали прощаться, как с Антоном Антоновичем, так и с только что вошедшими
в кабинет Лидочкой и Натальей Федоровной, которым Антон Антонович рассказывал, как он был поражен, узнав
в лежавшем у ворот их дома бесчувственном человеке, принятом им за пьяного, Василия Васильевича Хрущева.
Эта черта была особенно симпатична
в докторе графу Алексею Андреевичу, характер которого тоже, как известно, не отличался игривостью. Они иногда по целым часам играли, как говорится, «
в молчанку», изредка перекидываясь лаконичными фразами, и такое время препровождения им
обоим, видимо, казалось приятным.
Жизнь фон Зееманы вели
в Москве хотя и не настолько обособленную, как
в Петербурге, что было бы уже совершенно противно вековым уставам гостеприимства Белокаменной, но все же довольно уединенную — Антон Антонович, ссылаясь на служебные занятия, а Лидия Павловна на детей, которых кроме знакомого нам Антона Антоновича II, было еще двое: сын Николай, названный
в честь Зарудина, и дочь Наталья —
в честь Натальи Федоровны Аракчеевой.
Оба последние ребенка были также крестники Николая Павловича и графини.
Это было под вечер. Антон Антонович был дома, и
оба супруга выбежали навстречу приезжей с радостными восклицаниями, но
оба и остановились
в недоумении при виде исхудалой донельзя молодой женщины с блуждающими бессмысленно глазами, прижимающей к своей груди какой-то завернутый
в одеяло предмет.
Унтер-офицер 7-й фузелерной роты объяснил, что застал
обоих обвиняемых
в таком положении: шоссейный унтер-офицер, повалив женщину на землю, давил ей коленом грудь и хотел влить ей яд
в рот; но она, ударив рукою по склянке, вышибла ее из рук, после чего свидетель нашел пузырек этот
в траве.
На другой день, рано утром, поселяне один по одному стали собираться на площадь; столпились
в кружок и стали толковать сначала тихо, а когда набралось их много, то начали шуметь и спустя некоторое время привели солдатку Сыропятову и поселянина Дмитрия Комкова.
Обоих связали, избили и втолкнули на гауптвахту.
— Это мой многолетний лучший друг, и право, мы
оба довольны, что судьба послала нам
в удел лишь духовную близость — такие отношения прочнее и отраднее! — заметила графиня.
— Я считаю их омерзительными… Оставим этот разговор… Он неуместен вообще, а
в особенности здесь, у могил нам
обоим близких людей… Прощайте.
Неточные совпадения
И так они старели
оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Почтенный замок был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде высокие покои, //
В гостиной штофные
обои, // Царей портреты на стенах, // И печи
в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему //
В том нужды было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и
оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
— Вот он вас проведет
в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что
оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Тот же час, отнесши
в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и
оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.