Неточные совпадения
— Солдат
в генералы не попадает
в мгновение ока, а генерал
в солдаты может попасть, — достигал до приемной зычный, гнусавый
голос графа, и даже сдержанный шепот ожидавших очереди мгновенно замолкал, и наступала та роковая тишина, во время которой, как говорят, слышен полет мухи.
— Да, о нем, — вдруг подняла голову Катя и еще полными слез глазами
в упор посмотрела на нее. — Ведь… ты… тоже… любишь его… — добавила она глухим
голосом.
«Он действительно любит меня! — пронеслось
в ее голове. — Любит, быть может, как сестру, как друга», — успокаивала она сама себя, стараясь тем заглушить тот вчерашний внутренний
голос, упрямо настаивавший на безусловной правоте и прозорливости Бахметьевой.
— Другую! — упавшим
голосом,
в котором послышались нотки отчаяния, повторила она.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры, то военный, то так называемый бальный, и под звуки последнего, когда он играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на
голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались даже
в самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
Проходя мимо карусели и услыхав
в нем шум и
голоса, он полюбопытствовал взглянуть на упражняющихся
в рыцарскую игру и прямо пошел к двери.
— И вы сами такой же, ваше превосходительство, по тестю и зять, — уже визгливым
голосом прокричал красный как рак Зарудин и, схватив шляпу, бросился
в переднюю и, не простившись ни с кем, уехал.
На портрете была изображена красивая полная шатенка, с необычайно добрым выражением карих глаз, и с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда он еще был
в корпусе, но память о которой была жива
в его душе, и он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной
голос, похожий на
голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
— Красивый… нашел красоту… Да нешто мне, обласканной твоею графскою милостью, нужен кто? Нешто я гляжу на кого… Ведь скажет, право, такую околесину… — припав головой к груди сидевшего рядом с ней на диване Аракчеева,
в душу проникающим
голосом заговорила она.
Медленно, тихим
голосом начала Настасья свой рассказ об отношениях к графу Алексею Андреевичу с самого начала возникновения этих отношений, входя
в мельчайшие, томительные, как она видела, для слушательницы подробности.
«Жить более нельзя, — мелькала
в ее голове мысль, — разве спастись, уйти», — подсказывал ей какой-то внутренний
голос.
В первый раз какой-то внутренний злобный
голос подсказывал Наталье Федоровне, что болтают не зря, но она старалась заглушить его.
В его
голосе слышались слезы. Он подал ей руку и проводил до экипажа.
Ее привел
в себя резкий
голос Талицкого.
В искренности и правдивости этого человека, так бесповоротно, что было видно по тону его
голоса, решившегося покончить свои расчеты с жизнью, сомневаться было нельзя, да и рассказ его всецело подтверждался мельчайшими обстоятельствами происшедшего, а главное характером и способностью решиться на такое гнусное дело обвиняемых им Агафонихи и Настасьи.
В то же самое время послышался
голос...
Перед отъездом
в армию Зарудин получил от неизвестного маленький образок
в золотой ризе, с изображением святых Адриана и Наталии. Не трудно было догадаться, кто благословил его этой святыней, если бы даже
голос сердца не подсказал ему имя приславшей.
— Как формально? — почти
в один
голос спросили Павел Кириллович и Кудрин.
В стенах темно-коричневого домика уже не раздавался властный
голос «старой барыни», всецело передавшей бразды несложного хозяйственного правления
в руки Натальи Федоровны — «ангела-графинюшки», как называли ее прислуга и даже соседи, хотя сама она очень не любила упоминания ее титула, а домашним слугам было строго-настрого запрещено именовать ее «ваше сиятельство».
Убитым, казалось, безысходным горем
голосом начала рассказ Екатерина Петровна. Она описала ей свое падение
в Грузине, выставив себя жертвой соблазна графа, свою жизнь за последние семь лет, свою сиротскую, горькую долю.
— Ты… Вы… —
в один
голос спросили они.
В его
голосе прозвучала чуть заметная ирония.
После почти месячного промежутка снова раздался
в грузинском доме властный
голос его владельца. Петр Андреевич был позван к графу.
— Гляньте, братцы, утопленница!.. — вскрикнули почти
в один
голос рыбаки, наклонившись над неводом, и с испугом отшатнулись
в разные стороны.
— Вот что, — начал он снова слабым
голосом, — я чувствую, что не только мои дни, но и часы уже сочтены, — здесь больной снял с шеи зашитый холщевый мешочек на шнурке, — восемьсот рублев, скопленных во всю мою жизнь, пятьсот возьми себе на разживу, на пятьдесят рублев похоронишь и крест поставишь, другие пятьдесят раздашь нищим, а двести рублев внесешь
в Невскую лавру — сто отдашь на поминовение о здравии рабы Божией Натальи, а сто на вечное поминовение за упокой души рабы Божией Настасьи… Не забудешь?
— Скажите, Бога ради, чей я сын? — робко спросил он графа.
В тоне его
голоса слышалась непритворная мольба.
Шумский пришел
в церковь. Служба только что началась. Его поразил необыкновенный напев иноков Юрьева монастыря — они пели тихо, плавно, с особенными модуляциями. Торжественно и плавно неслись звуки по храму и медленно замирали под высокими его сводами. Это был не гром, не вой бури, а какой-то могущественный священный
голос, вещающий слово Божие. До глубины души проникал этот
голос и потрясал все нервы.
Александр Павлович, сидя на троне, произнес на французском языке речь, полную ободрений и обещаний, которую сенаторы, нунции и депутаты слушали
в глубоком молчании.
Голос августейшего оратора был глух и печален. Его благородное лицо, носившее отпечаток болезненной бледности, было покрыто облаком грусти. Речь окончилась следующими замечательными словами...
Внеся на страницы нашей истории одно из благороднейших и величественных ее событий, Николай Павлович заставил умолкнуть
в своем сердце, перед святым долгом к отечеству,
голос самосохранения и себялюбия: с душою, исполненною благоговейного доверия к Промыслу, он покорился его предначертаниям.
Собрания происходили еженедельно по пятницам,
в гостиной дома фон Зеемана,
в той самой гостиной, которая была свидетельницей стольких драм
в жизни Натальи Федоровны Аракчеевой, изредка присутствовавшей на этих собраниях и с любовью прислушивавшейся к
голосу своего друга, кума и брата по масонству, Николая Павловича Зарудина.
— Хрущев! — почти
в один
голос воскликнули они.
К Василию Васильевичу Хрущеву графиня чувствовала почти материнскую нежность. Перспектива его участи холодила ее сердце. Она сама бы не подала
голоса за его безнаказанность — он совершил преступление и должен понести соответствующую кару, но эта кара не должна была, по ее мнению, лишить его возможности на деле доказать боготворимому им теперь царю свое чистосердечное раскаяние
в участии
в гнусном злодействе.
С одной стороны,
голос рассудка говорил, что ему следует бежать из этого дома и более никогда не встречаться с жертвой его гнусного преступления, какою считал он Татьяну Борисовну, а с другой,
голос страсти, более сильный, чем первый, нашептывал
в его уши всю соблазнительную прелесть обладания молодой девушкой, рисовал картины ее девственной красоты, силу и очарование ее молодой страсти, и снова, как во вчерашнюю роковую ночь, кровь бросалась ему
в голову, стучала
в висках, и он снова почти терял сознание.
Он снова начал прибегать к спасительному вину, искать сильных, заглушающих этот внутренний
голос, ощущений
в игре
в карты и рулетку, и
в оргиях с женщинами, которых цинизм граничит с грацией, и
в беспутстве которых есть своего рода поэзия, поэзия низменных душ.
— Кого?.. — почти
в один
голос спросили Антон Антонович и Лидия Павловна.
— Где, как? —
в один
голос снова спросили фон Зееманы.
— К Хвостовой? —
в один
голос спросили фон Зееманы.
В полуоткрытую
в ее комнату дверь виднелся мерцающий свет лучины, а за тонкой стеной слышались
голоса.
— Что ж, здесь с ней и покончить?.. Сам говорил
в Рыбацком… Река под боком… Навяжем камень, да
в прорубь и аминь ее душеньке… — говорил второй
голос.
Она узнала
голос своей подруги, который с летами несколько изменился, но
в момент невольного возгласа
в нем явились знакомые ноты.
Это возбудило
в прочих торговках зависть, и они закричали
в один
голос, что этот господин, ходя между их столиками и прилавками, посыпал на них какой-то порошок. По всей вероятности, он нюхал табак.
— И
в Новгороде не один раз ловили таких злодеев, но губернатор также ничего им не делал, а отпускал их на волю… — послышались
голоса.
— Покамест ты цел, убирайся отсюда, а не то… — крикнули почти
в один
голос поселяне, и некоторые из них даже пытались схватить за узду его лошадь.
Бутович был
в сознании и, увидя вошедшего Панаева, обратился к нему слабым
голосом...
Властный
голос Талицкого прозвучал
в ее ушах.
В его
голосе слышалось непритворное отчаяние. Она, между тем, успела оправиться, отерла слезы и даже через силу улыбнулась…
Неточные совпадения
Бывало, льстивый
голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит
голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
И скоро звонкий
голос Оли //
В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею
в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца
в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но
в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик
в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека //
В кусты припадшего стрелка.