Чувствовалось, что для этой массы нет ничего невозможного, что поток, с которым вместе я стремился и которого
часть я составлял, не может знать препятствий, что он все сломит, все исковеркает и все уничтожит.
Неточные совпадения
222-й пехотный полк, куда
я попал, состоял большею
частью из вятских (вячких, как они говорили) и костромских мужиков.
Может быть, потому, что наш полк был набран большею
частью из северян, а
я с детства привык к степным жарам; а может быть, тут действовала и иная причина.
Устанут песенники, начнут играть музыканты. Под мерный, громкий и большею
частью веселый марш идти гораздо легче; все, даже самые утомленные, приосанятся, отчетливо шагают в ногу, сохраняют равнение: батальон узнать нельзя. Помню, однажды мы прошли под музыку больше шести верст в один час, не замечая усталости; но когда измученные музыканты перестали играть, вызванное музыкою возбуждение исчезло, и
я почувствовал, что вот-вот упаду, да и упал бы, не случись вовремя остановка на отдых.
Об этом
я, конечно, знал только по слухам, так как очень редко видывал нашего генерала; большею
частью он обгонял нас на середине перехода, в своей коляске, запряженной хорошею тройкою, приезжал на место ночлега, занимал квартиру и оставался там до позднего утра, а днем снова обгонял нас, причем солдаты всегда обращали внимание на степень багровости его лица и большую или меньшую хриплость, с какою он оглушительно кричал нам...
Только взглянув на шедшего рядом со
мною Житкова, на его лицо, как и всегда, суровое и мрачное, но взволнованное,
я почувствовал, что и
мне передается
часть общего волнения, что сердце у
меня забилось сильнее.
И
я старался представить себе, что делается там, в темноте.
Мне чудилась широкая черная река с обрывистыми берегами, совершенно не похожая на настоящий Дунай, каким
я его увидел потом. Плывут сотни лодок; эти мерные
частые выстрелы — по ним. Много ли уцелеет их?
И вот раздался первый, негромкий, похожий на удар топора дровосека, ружейный выстрел. Турки наугад начали пускать в нас пули. Они свистели высоко в воздухе разными тонами, с шумом пролетали сквозь кусты, отрывая ветви, но не попадали в людей. Звук рубки леса становился все
чаще и наконец слился в однообразную трескотню. Отдельных взвизгов и свиста не стало слышно; свистел и выл весь воздух. Мы торопливо шли вперед, все около
меня были целы, и
я сам был цел. Это очень удивляло
меня.
Городничий. Мотает или не мотает, а я вас, господа, предуведомил. Смотрите, по своей
части я кое-какие распоряженья сделал, советую и вам. Особенно вам, Артемий Филиппович! Без сомнения, проезжающий чиновник захочет прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные заведения — и потому вы сделайте так, чтобы все было прилично: колпаки были бы чистые, и больные не походили бы на кузнецов, как обыкновенно они ходят по-домашнему.
Молиться в ночь морозную // Под звездным небом Божиим // Люблю я с той поры. // Беда пристигнет — вспомните // И женам посоветуйте: // Усердней не помолишься // Нигде и никогда. // Чем больше я молилася, // Тем легче становилося, // И силы прибавлялося, // Чем
чаще я касалася // До белой, снежной скатерти // Горящей головой…
— И будете вы платить мне дани многие, — продолжал князь, — у кого овца ярку принесет, овцу на меня отпиши, а ярку себе оставь; у кого грош случится, тот разломи его начетверо: одну
часть мне отдай, другую мне же, третью опять мне, а четвертую себе оставь. Когда же пойду на войну — и вы идите! А до прочего вам ни до чего дела нет!
Неточные совпадения
Почтмейстер. Да из собственного его письма. Приносят ко
мне на почту письмо. Взглянул на адрес — вижу: «в Почтамтскую улицу».
Я так и обомлел. «Ну, — думаю себе, — верно, нашел беспорядки по почтовой
части и уведомляет начальство». Взял да и распечатал.
Городничий. Тем лучше: молодого скорее пронюхаешь. Беда, если старый черт, а молодой весь наверху. Вы, господа, приготовляйтесь по своей
части, а
я отправлюсь сам или вот хоть с Петром Ивановичем, приватно, для прогулки, наведаться, не терпят ли проезжающие неприятностей. Эй, Свистунов!
То же
я должен вам заметить и об учителе по исторической
части.
«
Я не ропщу, — сказала
я, — // Что Бог прибрал младенчика, // А больно то, зачем они // Ругалися над ним? // Зачем, как черны вороны, // На
части тело белое // Терзали?.. Неужли // Ни Бог, ни царь не вступится?..»
—
Я очень рада, что уговорила его завтра собороваться, — говорила она, сидя в кофточке пред своим складным зеркалом и расчесывая
частым гребнем мягкие душистые волосы. —
Я никогда не видала этого, но знаю, мама
мне говорила, что тут молитвы об исцелении.