— Ты месяц поработал, да опять к себе
на машину уйдешь! Норму накрутишь, а сам выполнять ее не будешь. Не видали мы, как ты, высуня язык, с колодками бегал от конвейера к конвейеру?
— Ну что? Не так я говорил? Откуда мы машины возьмем, — ткацкие там, прядильные и разные другие? Весь век из-за границы будем выписывать? Вот почему весь центр внимания должен уделиться на чугун, на сталь,
на машины. Научимся машины делать, тогда будет тебе и сатинет на рубашку, и драп на пальто. Ну, спасибо вам. Пойдем, ребята… А то, может, с нами чайку попьете, товарищ Ратникова?
Неточные совпадения
2. Если прибавочная стоимость вырастает из неоплаченного труда рабочего, то не выгоднее ли капиталисту иметь
на своем предприятии как можно больше рабочих, а не заменять их усовершенствованными
машинами?
Августовское солнце сверкало.
Машина подлетала уже к Петровскому парку. Вдоль кустов желтой акации при дороге во весь опор мчался молодой доберман-пинчер, как будто хотел догнать кого-то. Вдруг оглянулся
на их
машину, придержал бег, выровнялся с
машиною, взглянул
на сидевших в
машине молодыми, ожидающими глазами, коротко лаянул и ринулся вперед.
Пес опять бежал вровень с
машиной, поглядывал
на шофера, опять коротко лаянул — и опять стремглав бросился вперед. Нинка схватила руку Марка.
Пропала безутратная веселость Юрки. Ходил он мрачный, рассеянный и, вспоминая, болезненно морщился.
На работе не глядел
на товарищей. Раз услышал за спиною, когда проходил к своей
машине...
Ведерников работал
на их же конвейере,
на прижимной
машине. Он подумал и сказал...
Юрка Васин в это время вел ударную работу в вальцовке. С ним еще два парня-комсомольца. Их цель была доказать, что один рабочий может работать одновременно
на двух вальцовых
машинах, — до сих пор все работали
на одной. Гриша Камышов, секретарь их цеховой комсомольской ячейки, «ударялся» со своими подручными тут же,
на огромном трехзальном каландре.
Юрка переходил от одной своей
машины к другой, а сам все поглядывал вправо. Там пять слесарей из механического цеха заменяли
на соседней вальцовой
машине рифленый вал гладким. Юрка поглядывал и весь кипел. Подняли вал
на блоке. Ушли курить. Час целый курили. Наконец пришли двое. Поглядели
на подвешенный вал, стали чесаться.
Раньше был он колодочником, — подносил колодки к конвейеру. Потом стал машинистом
на прижимной
машине,
на которой в конце конвейера прижимают подошву к готовой галоше. За эту работу плата больше — 3 р. 25 к., а колодочник получает 2 р. 75 к.
На каждый конвейер полагается по колодочнику. В «Проснувшемся витязе» Оська поместил такой вызов...
В цехах, у конвейеров и
машин, висели темно-бурые «красные доски», и
на них написано было мелом...
В дверь раздался почтительный стук. Вошли спорщики. Буераков просил разрешить их спор: почему в пятилетке такой напор сделан
на железо, уголь,
машины в ущерб прочему?
Появились
на заводе десятки, чуть не сотни надсмотрщиков, — непризнанных и непрошенных. Девчата и парни шныряли по заводу, следили за простоями
машин, за отношением рабочих к инструментам и материалу, за сохранностью заводского имущества. Во главе этого стойкого молодого отряда стоял неутомимый и распорядительный командир — Юрка Васин.
Юрка остановился перед своею
машиною и долго смотрел
на ее блестящие валы.
— Товарищи! Да ведь и без
машин… Вы подумайте только: чем каждому
на своей полоске, то ли дело — все люди, все лошади дружно будут убирать общие поля!
Из воды выполз большой уж и, свернувшись, лег
на Машину рубашку. Девочки вылезли из воды, надели свои рубашки и побежали домой. Когда Маша подошла к своей рубашке и увидала, что на ней лежит ужак, она взяла палку и хотела согнать его; но уж поднял голову и засипел человечьим голосом:
— Вот там; да ее не заводим: многие гости обижаются
на машину — старье, говорят! У нас теперь румынский оркестр… — И, сказав это, метрдотель повернулся, заторопился к другому столу.
А Рогожин и Настасья Филипповна доскакали до станции вовремя. Выйдя из кареты, Рогожин, почти садясь
на машину, успел еще остановить одну проходившую девушку в старенькой, но приличной темной мантильке и в фуляровом платочке, накинутом на голову.
Неточные совпадения
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть
на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная
машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится
на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как
машина.
Прилив был очень жесток, и Обломов не чувствовал тела
на себе, не чувствовал ни усталости, никакой потребности. Он мог лежать, как камень, целые сутки или целые сутки идти, ехать, двигаться, как
машина.
Иногда выражала она желание сама видеть и узнать, что видел и узнал он. И он повторял свою работу: ехал с ней смотреть здание, место,
машину, читать старое событие
на стенах,
на камнях. Мало-помалу, незаметно, он привык при ней вслух думать, чувствовать, и вдруг однажды, строго поверив себя, узнал, что он начал жить не один, а вдвоем, и что живет этой жизнью со дня приезда Ольги.
Ты огонь и сила этой
машины, — говорил он, становясь
на колени и выпрямляясь.
«Ночью писать, — думал Обломов, — когда же спать-то? А поди тысяч пять в год заработает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить мысль, душу свою
на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться… И все писать, все писать, как колесо, как
машина: пиши завтра, послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!»