Неточные совпадения
—
Никогда до сих пор не видала,
как плачут взрослые мужчины. Смешно.
Что за день был! Мне кажется,
никогда в жизни мне так хорошо не было. Снег, солнце, запушенные инеем ели. Ребята такие близкие и родные. И веселье, веселье. Толкали друг друга в снег, топили в сугробах. Вылезая, фыркали и отряхивались,
как собачата, брошенные в воду.
— Нет, ты только подумай! Ну, хочет обогнать, — понятно. Но он не просто хочет обогнать, — ведь добросовестнейшим образом устанавливает старт.
Как замечательно!
Никогда бы не подумала!
— Ну! В столовку куда-нибудь.
Никогда не была в ресторанах, не хочу туда. Буржуазный разврат. Да и платье на мне старое, все пылью осыпанное,
как работала на субботнике.
(Почерк Нинки.) — Лелька!
Как только вспомню, я начинаю злиться, и пропадает охота писать в этом дневнике. Беру с тебя слово комсомолки:
никогда не проливать надо мною слез жалости и
никогда не хныкать надо мною. Только в таком случае могу продолжать писать в этом дневнике.
(Почерк Лельки.) — Это было так, минутное. Конечно, больше
никогда не повторится. А бросить писать дневник очень было бы жалко. И теперь его интересно перечитывать, когда мы еще дышим тем же воздухом, которым обвеян дневник. А лет через двадцать-тридцать, когда во всем мире будет коммунизм, когда новое бытие определит совершенно новое сознание, мы жадно перечитаем смешную и глупую сказку,
какою покажется этот наш дневник. Будем удивляться и хохотать.
(Почерк Нинки.) — Здорово, Лелька! У меня начал чесаться язык тоже сделать хорошенький какой-нибудь доклад, например о рациональном отношении к жизни или о том, что комсомолец ни в чем
никогда не имеет права ошибаться и обо всем должен думать точно так,
как думал Ленин.
Но этого я
никогда не сделаю, все-таки среда в меня кое-что вложила, и вот в этой среде я буду тосковать о свободной и дикой воле, а если уйду шарлатанить, то будет тяжело, что я не строитель жизни, потому что я страстно рвусь строить жизнь.
Какой выход? Окончательно обкорнать себя,
как Лелька, я не могу. Умереть? Жаль ведь, жизнь так интересна! Уйти в другую среду? Н-и-к-о-г-д-а! Все-таки эта среда — лучшая из лучших. Вот и тяжело мне.
Юрка, не стучась, открыл соседнюю дверь, — Лелька хотела его остановить, чтоб постучал, да не успела. Спирька в очень грязной нижней рубашке сидел на стуле, положив ногу на колено, и тренькал на мандолине. Волосы были взлохмаченные, лицо помятое. На лбу и на носу чернели подсохшие порезы, —
как он тогда на вечеринке упал пьяный в оконные рамы. Воздух в комнате был такой,
какой бывает там, где много курят и
никогда не проветривают.
Ведерников
никогда не обращался к ней ни с
каким вопросом, всегда смотрел мимо нее.
Были такие возможности,
каких ни у кого
никогда не было, и — не сумели!
Смотрел с дружескою приветливостью, расспрашивал про ее работу на заводе. Но даже в самой глубине его глаз не было уже той внимательной, тайно страдающей ласки,
какую Лелька привыкла видеть. И она знала: он сейчас живет с одной красавицей беллетристкой, — конечно, коммунисткой: Володька
никогда бы не унизился до любви к беспартийной.
Юрка упоенно переживал восторги своего медового месяца. Но горек-горек был этот мед. Когда он назавтра свободно,
как близкий человек, подошел к Лельке, то получил такой отпор,
как будто это не он был перед нею, а Спирька или кто другой.
Никогда он не знал, когда она взглянет на него зовущим взглядом. И каждая ее ласка была для него нежданною радостью. Но именно поэтому ласка была мучительно-сладка.
А тут, с Лелькой, уж не один месяц продолжалась их близость, но
как будто ничего между ними
никогда и не было.
Лелька вспыхнула от радости:
никогда она не ждала, что он скажет ей так. До смешного покраснела и засияла,
как маленькая девочка.
—
Какой смысл проклинать? Сам я торговлей
никогда не занимался и заниматься неспособен, живу собственным трудом. А проклинание — занятие совершенно бесполезное.
— Милая!
Как же не жалко? Ведь сам всех выходил. Любовался на них,
как на красное солнышко. А ныне вот — что продаю, что сами приели.
Никогда столько мужик убоины не жрал,
как сейчас. Плачем, милая, — плачем, давимся, а едим! Не пропадать же добру!
— Позвольте вам, товарищ, объяснить. Кулак, говорите. Не знаю,
как по-новому сказать, а по-старому: вот вам святая икона, —
никогда за жизнь свою не имел чужого труда, все с сынами своими горбом заработал.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею,
как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Пошли порядки старые! // Последышу-то нашему, // Как на беду, приказаны // Прогулки. Что ни день, // Через деревню катится // Рессорная колясочка: // Вставай! картуз долой! // Бог весть с чего накинется, // Бранит, корит; с угрозою // Подступит — ты молчи! // Увидит в поле пахаря // И за его же полосу // Облает: и лентяи-то, // И лежебоки мы! // А полоса сработана, //
Как никогда на барина // Не работал мужик, // Да невдомек Последышу, // Что уж давно не барская, // А наша полоса!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились
никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая
никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Я помню море пред грозою: //
Как я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою // С любовью лечь к ее ногам! //
Как я желал тогда с волнами // Коснуться милых ног устами! // Нет,
никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей // Я не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет,
никогда порыв страстей // Так не терзал души моей!
Пролетки были поданы, и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его так,
как еще
никогда ему не случалось изумляться.
Показался какой-то Сысой Пафнутьевич и Макдональд Карлович, о которых и не слышно было
никогда; в гостиных заторчал какой-то длинный, длинный, с простреленною рукою, такого высокого роста,
какого даже и не видано было.