Неточные совпадения
Пили чай. На окне
стоял в горшке большой куст белых хризантем. Я невольно все время поглядывала на цветы, и не
было почему-то покоя от вопроса: почему цветы? Сам он их себе купил или… принес ему кто-нибудь? Купит ли себе парень сам цветы? Или станет ли парень парню приносить цветы?
(Почерк Лельки.) — Пишу после почти двухмесячного перерыва. Многое
было, но не
стоит записывать.
Нинка
постояла, глядя на ширь пустынной площади, на статую Тимирязева, на густые деревья за нею.
Постояла и пошла туда, в темноту аллей. Теплынь, смутные весенние запахи. Долго бродила, ничего перед собою не видя. В голове
был жаркий туман, тело дрожало необычною, глубокою, снаружи незаметною дрожью. Медленно повернула — и пошла к квартире Марка.
(Почерк Лельки.) —
Был дождь, кругом лужи, и шумят листьями деревья, я
стою и думаю: идти ли к ним, к товарищам, к стойким, светлым коммунистам?
Была грусть сильней, чем когда бы то ни
было, хотелось умереть, и думала, что иду прощаться. Все-таки пошла к ним,
было хорошо от их привета и участия, однако же губы иногда нервно подергивались.
— Раньше мешали разного рода объективные причины, теперь их нет, а дело
стоит, кафедра пустует. До каких же пор, в угоду товарищам профессорам, мы
будем тянуть волынку?
Была с ним в театре. Дразнила свою чувственность тем, что прижалась к его щеке своей щекой, он обнял меня, и так
стояли мы в глубине темной ложи. Чудак он, — нерешительный, робкий, опыта, должно
быть, мало имеет. Может
быть, думает, что люблю его. Нет, Боря, уж очень мне жизнь больные уроки преподносила, отдавалась я непосредственно, вся, а взамен получала другое. Ну, а теперь и я испортилась: нет непосредственности, взвешиваю и наблюдаю за собой, а любви нет.
Скоро, Володя, скоро я встречусь с тобою твердой и выдержанной ленинкой, достойной
стоять в рядах пролетариев, — тогда и говорить мы с тобою начнем иначе, и… и, может
быть, опять полюбим друг друга, уж по-настоящему, как равноправные товарищи-партийцы.
Преодолевая отвращение, подошла к своему месту, тупо уставилась на колодку. Как все противно! А воскресенье еще через четыре дня. Когда же настанут дни, что не
будет болеть голова, не
будет мутить мозгов этот проклятый бензин, и перестанешь непрерывно думать, что не
стоит жить?
Лелька острым ножом обрезывала резину на колодке. Украдкой поглядывала по сторонам. Мастерица
стояла спиной, соседки
были заняты каждая своей работой. Лелька стиснула зубы — и сильно полоснула себя ножом по пальцу. Кровь струйкой брызнула на колодку. Леля замотала палец носовым платком. Бледная от боли и стыда, медленно пошла на медпункт.
По краю соснового леса
была проложена новая улица, на ней в ранжир
стояли стандартные домики-коттеджи, белые и веселые, по четыре квартиры в каждом.
Большая же средняя комната
была парадная; здесь
стоял хороший ореховый буфет, блестел никелированный самовар, в середине большой стол обеденный, венские стулья вдоль стен.
К бензину Лелька до некоторой меры привыкла, да и
было его тут, в воздухе вокруг конвейера, раза в два-три меньше, — тут банка с резиновым клеем не
стояла перед каждой работницей.
— Без нее и аппетиту настоящего нету. А как
выпьешь перед обедом лафитничек, — и
ешь за обе щеки… А теперь, — что такое, скажите, пожалуйста: за поллитровки два рубля отдай, сдачи получишь две копейки. Это что, — рабочее государство, чтоб с рабочего такие деньги драть? А раньше бутылка
стоила всего полтинник.
Уже
стояла длинная очередь далеко в коридор. Леля и Зина, давясь от смеха, защелкали аппаратами. Парни подбоченивались и принимали молодецкий вид, девчата придавали глазам томное выражение. Но это
был шутовской номер: затворами щелкали впустую, а в конце вечера каждый снявшийся должен
был получить в конверте грошовое зеркальце.
Вдруг — треск и раскатывающийся звон разбитого стекла. У входа, в дверях,
стоял Спирька. Рубашка
была запачкана грязью, ворот с перламутровыми пуговками оборван, волосы взлохмачены, а в каждой руке он держал по кирпичине. Одна за другою обе полетели в окна. Звон и грохот. Ребята растерялись. А Спирька в пьяном исступлении хватал кирпич за кирпичом из кучи, наваленной для ремонта прямо за дверью, и метал в окна.
Спирька неожиданно изогнулся, с силою боднул Оську головою в лицо, вырвался и, шатаясь, побежал к двери. Разгоряченные ребята — за ним. Оська
стоял, зажав ладонями лицо, из носу бежала кровь. Вдруг — дзеньканье, звон, треск. У двери
были сложены оконные рамы, Спирька споткнулся и упал прямо в рамы. Барахтался в осколках стекла и обломках перекладин, пытался встать и не мог.
Юрка остановил свою машину, вяло побрел в столовку. По проходам и лестницам бежали вниз веселые толпы девчат. Девчата, пересмеиваясь,
стояли в длинных очередях к кассе и к выдаче кушаний. Буро-красные столы густо
были усажены народом, —
пили чай,
ели принесенный с собою обед или здесь купленные холодные закуски (горячие блюда в заводской столовке не готовились, — пожарная опасность от огня: бензин). Весело болтали, смеялись, спорили.
Гасла заря.
Стояли зеленоватые майские сумерки. Тихо плыли назад, близко лодка за лодкой, и
пели все вместе...
Пришла наконец сводка за две недели. Только по прогулам молодежь
стояла выше старых работниц: у молодежи прогулов совсем не
было, не
было и опозданий. Во всем же остальном старые работницы совершенно забили молодежь. Продукция галош
была у них в среднем на пятьдесят пар больше, а процент брака — один и три десятых против трех с лишним у молодежи.
Везде — в призывных речах, на плакатах, в газетных статьях — показывалось и доказывалось, что самая
суть работы теперь в корень изменилась: работать нужно не для того, чтобы иметь пропитание и одежду, не для того даже, чтобы дать рынку нужные товары; а главное тут — перед рабочим классом
стоит великая до головокружения задача перестроить весь мир на новый манер, и для этого ничего не должно жалеть и никого не должно щадить.
В ближайшем номере «Проснувшегося витязя» появился этот снимок. Все четверо
были названы по фамилиям, а потом
стояло...
Вышла Лелька из столовой. Захотелось ей пройтись. Осенние дни все
стояли солнечные и сухие. Солнышко ласково грело. Неприятный осадок
был в душе от всего, что говорил инженер Сердюков; хотелось встряхнуться, всполоснуть душу, смыть осадок. Так все трезво, так все сухо. Так буднично и серо становится, так смешно становится чем-нибудь увлекаться. Даже Буераков — и тот давал душе больше подъема, чем этот насмешливый, до самого нутра трезвый человек, более, однако, нужный для завода, чем тысяча Буераковых.
Назначено
было начало в семь часов, но, как всегда, не начали еще и в восемь. Первые ряды сплошь
были заняты ребятишками и подросточками в красных галстуках; их пустили в зрительный зал раньше взрослых, чтобы они смогли занять передние места. Шум, гам, смех. Рыженький, в веснушках, комсомолец, вожатый отряда,
стоял перед первым рядом стульев.
Медный гром «Интернационала» оборвал рукоплескания и разговоры. Это
было заключение вечера, теперь играли не отрывок гимна, а весь его целиком. Все поднялись. Опять над передними рядами вознесся лес поднятых детских рук. Все
стояли, и все громко
пели...
И гости, из Коминтерна
пели — каждый на своем языке. Плечистый великан-немец
стоял сзади Лельки, она слышала над самым ухом его крепкий, густой голос...
А направо от Лельки
стоял молодой китаец с ровно смуглым лицом и неодинаково длинными зубами, с кимовским значком на пиджаке. Высоко подняв голову, он
пел дребезжащим тенором...
Юрка в изумлении остановился, рассмеялся
было от неожиданности, но вдруг побледнел.
Стоял с еще зацепившеюся за лицо улыбкою и ничего не говорил.
Улицы
были пустынны. Только у лавок Центроспирта
стояли длинные очереди. И странно, почти не
было в городской одежде, —
стояли все бородатые мужики, в полушубках, многие в лаптях.
Ведерников, Лелька и Юрка работали в большом селе Одинцовке. Широкая улица упиралась в два высокие кирпичные столба с колонками, меж них когда-то
были ворота. За столбами широкий двор и просторный барский дом, — раньше господ Одинцовых. Мебель из дома мужики давно уже разобрали по своим дворам, дом не знали к чему приспособить, и он
стоял пустой; но его на случай оберегали, окна
были заботливо забиты досками. В антресолях этого дома поселились наши ребята.
Два широкоплечих, голубоглазых сына старика
стояли у стены и с такою смотрели ненавистью, что
было жутко. Юрка, пастух и мужик в рваном полушубке стали выносить вещи.
Сани, доверху полные добром, выезжали со двора. По улице отовсюду тянулись груженые подводы, комсомольцы правили к церкви. На широкой площадке над рекою
стояла церковь со снятыми колоколами и сбитыми крестами. Она
была превращена в склад для конфискованных у кулаков вещей.
Резали поросных свиней, тельных коров. Резали телят на чердаках, чтоб никто не подглядел, голосистых свиней кололи в чаще леса и там палили. И
ели.
Пили водку и
ели. В тихие дни над каждой деревней
стоял густой, вкусный запах жареной убоины. Бабы за полцены продавали в городе холсты.
— Граждане! Долго
будет тут эта болтовня? Объясняют вам, — вопрос
стоит во всесоюзном масштабе, вопрос
стоит о социалистическом строительстве. Поняли вы это дело? И власть вам тут не уступит, она вас заставит поступить по-нужному. Поэтому предлагаю вам голосовать добровольно. А кто хочет идти против, на того
есть Соловки,
есть Нарым, а может, кое-что и еще посоленее. Это имейте в виду!
— Мы теперь узнали рабочий класс, какой он
есть эксплоататор. Что эти рабочие бригады у нас в деревне разделывают!.. Мужик разутый-раздетый, а они в драповых польтах, в сапогах новых, морды жирные, жалованья получают по полтораста рублей. Себя не раскулачивают, а мужика увидят в крепких сапогах: «
Стой! Кулак!» Погоди, придет срок, мы с рабочим классом разделаемся.
— Скоро крестьянство
будет убито, совсем станет мертвое. А только помрем-то мы — вторыми! Раньше они все подохнут. Узнают, на ком Рассея
стоит!
Утром Юрка с Ниной поехали в Одинцовку.
Стоял морозец, солнце сверкало. За успокоившимися бело-голубыми снегами дымчато серели голые рощи, в них четко выделялись черные
ели. Юрка настойчиво расспрашивал Нинку о ее работе, жадно смотрел в глаза.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, //
Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, //
Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не
был в свете. //
Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; // В дверях другой диктатор бальный //
Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, // В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни
было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще
стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.