Неточные совпадения
Вставая, я встретился взглядом с соседом-студентом, мне почти незнакомым; как-то вдруг мы прочли
друг у
друга в глазах одно
и то же, враждебно переглянулись
и быстро отвели взгляды в стороны.
Рядом с
тою парадною медициною, которая лечит
и воскрешает
и для которой я сюда поступил, передо мною все шире развертывалась
другая медицина — немощная, бессильная, ошибающаяся
и лживая, берущаяся лечить болезни, которых не может определить, старательно определяющая болезни, которых заведомо не может вылечить.
Все это приходилось воспринимать совершенно механически: желание продумать воспринятое, остановиться на
том или
другом падало под напором сыпавшихся все новых
и новых знаний;
и эти новые знания приходилось складывать в себе так же механически
и утешаться мыслью: «потом, когда у меня будет больше времени, я все это обдумаю
и приведу в порядок».
Некоторым из моих товарищей посчастливилось попасть в больницы;
другие поступили в земство; третьим, в
том числе
и мне, пристроиться никуда не удалось,
и нам осталось одно — попытаться жить частной практикой.
И я начинал жалеть, что бросил свою практику
и приехал в Петербург. Бильрот говорит: «Только врач, не имеющий ни капли совести, может позволить себе самостоятельно пользоваться
теми правами, которые ему дает его диплом». А кто в этом виноват? Не мы! Сами устраивают так, что нам нет
другого выхода, — пускай сами же
и платятся!..
«Я требую, — писал в 1874 году известный немецкий хирург Лангенбек, — чтобы всякий врач, призванный на поле сражения, обладал оперативною техникою настолько же в совершенстве, насколько боевые солдаты владеют военным оружием…» Кому, действительно, может прийти в голову послать в битву солдат, которые никогда не держали в руках ружья, а только видели, как стреляют
другие? А между
тем врачи повсюду идут не только на поле сражения, а
и вообще в жизнь неловкими рекрутами, не знающими, как взяться за оружие.
Никто не станет отрицать
того, что живая кровь, струящаяся под ударом ножа, или содрогание живых мышц во время оперирования развивают в молодом операторе смелость, находчивость
и уверенность в своих действиях; но, с
другой стороны, я думаю, не подлежит никакому сомнению, что такое упражнение неопытной руки в операциях на живом — негуманно
и несогласно с задачами врача вообще».
Но так, как теперь, — успехи наши подвигаются довольно медленно,
и то немногое, чего достигает один, так трудно передать
другим!
То, о чем
другие решались сообщать лишь в частных письмах, «entre nous», — Пирогов, ко всеобщему смущению
и соблазну, оповестил на весь мир.
Такова была история
тех из предлагавшихся новых средств, которые по испытании оказывались негодными. Судьба
других новых средств была иная; они выходили из испытания окрепшими
и признанными, с точно установленными показаниями
и противопоказаниями;
и все-таки путь их шел через
те же загубленные здоровья
и жизни людей.
Горький опыт Коломнина
и других научил нас, что доза эта, напротив, очень невелика, что нельзя вводить в организм человека больше шести сотых грамма кокаина; эта доза в двадцать пять раз меньше
той, которую назначил своей больной несчастный Коломнин.
Я ограничусь при этом одною лишь областью венерических болезней; несмотря на щекотливость предмета, мне приходится остановиться именно на этой области, потому что она особенно богата такого рода фактами: дело в
том, что венерические болезни составляют специальный удел людей
и ни одна из них не прививается животным; поэтому многие вопросы, которые в
других отраслях медицины решаются животными прививками, в венерологии могут быть решены только прививкою людям.
Выходило так, что я должен верить на слово в
то, что эти
и многие
другие средства действуют именно указываемым образом.
«Когда физиология, — говорит Клод Бернар, — даст все, чего мы вправе от нее ждать,
то она превратится в медицину, ставшую теоретическою наукою;
и из этой теории будут выводиться, как
и в
других науках, необходимые применения, т. е. прикладная, практическая медицина».
Но этою мыслью о жизненной непригодности теперешней науки я старался скрыть
и затемнить от себя
другую, слишком страшную для меня мысль: я начинал все больше убеждаться, что сам я лично совершенно негоден к выбранному мною делу
и что, решая отдаться медицине, я не имел самого отдаленного представления о
тех требованиях, которым должен удовлетворять врач.
— У-у! у-у!.. — повторяет он, страшно волнуясь
и суетливо засматривая
то в одно,
то в
другое стекло окна.
Не существует хоть сколько-нибудь законченной науки об излечении болезней; перед медициною стоит живой человеческий организм с бесконечно сложною
и запутанною жизнью; многое в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие в
то же время раскрывает все большую чудесную ее сложность; темным
и малопонятным путем развиваются в организме многие болезни, неясны
и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы; есть
другие болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да рядом они протекают так скрыто, что все средства науки бессильны для их определения.
Это значит, что врачи не нужны, а их наука никуда не годится? Но ведь есть многое
другое, что науке уже понятно
и доступно, во многом врач может оказать существенную помощь. Во многом он
и бессилен, но в чем именно он бессилен, может определить только сам врач, а не больной; даже
и в этих случаях врач незаменим, хотя бы по одному
тому, что он понимает всю сложность происходящего перед ним болезненного процесса, а больной
и его окружающие не понимают.
А между
тем, носи у женщины сама стыдливость
другой характер, —
и не было бы этой дикой ломки
и вызванной ею опустошенности. В Петербурге я был однажды приглашен к заболевшей курсистке. Все симптомы говорили за брюшной тиф; селезенку еще можно было прощупать сквозь рубашку, но, чтоб увидеть розеолы, необходимо было обнажить живот. Я на мгновение замялся, — мне до сих пор тяжело
и неловко предъявлять такие требования.
И вот люди в обществе лиц
другого пола подвергают себя мукам, нередко даже опасности серьезного заболевания, но не решаются показать
и вида, что им нужно сделать
то, без чего, как всякий знает, человеку обойтись невозможно.
Если бы считалось стыдным обнажать исключительно лишь мизинец руки,
то обнажение именно этого мизинца
и действовало бы сильнее всего на лиц
другого пола.
Больной было очень плохо; она жаловалась на тянущие боли в груди
и животе, лицо ее было бело,
того трудно описуемого вида, который мало-мальски привычному глазу с несомненностью говорит о быстро
и неотвратимо приближающемся параличе сердца. Я предупредил мужа, что опасность очень велика. Пробыв у больной три часа, я уехал, так как у меня был
другой трудный больной, которого было необходимо посетить. При Стариковой я оставил опытную фельдшерицу.
Вместе с этим у них явилась по отношению ко мне какая-то преувеличенная, изысканная вежливость; ясно чувствовалось недоверие
и отвращение ко мне, но
и то,
и другое тщательно прикрывалось этой вежливостью, которая лишала меня возможности поставить вопрос прямо
и отказаться от дальнейшего лечения.
Заметка приведена мною совершенно точно; в ней так-таки
и напечатано: «какая-то особенная привилегия»
и «непонятный обычай». По отношению к какому
другому работнику повернется язык даже у
того же г-на А. П-ва сказать, что отдыхать в праздники есть особенная привилегия,
и не тревожить себя по ночам — непонятный обычай? По отношению к самому себе г. А. П-в навряд ли нашел бы такой обычай особенно непонятным.
В утреннем тумане передо мной тянулся громадный город; высокие здания, мрачные
и тихие, теснились
друг к
другу,
и каждое из них как будто глубоко ушло в свою отдельную, угрюмую думу. Вот оно, это грозное чудовище! Оно требует от меня всех моих сил, всего здоровья, жизни, —
и в
то же время страшно, до чего ему нет дела до меня!..
И я должен ему покоряться, — ему, которое берет у меня все
и взамен не дает ничего!
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»