Неточные совпадения
Шел
по двору крепкий парень-конюх, поскользнулся и ударился спиною о корыто, — и вот он уже шестой год лежит у нас в клинике: ноги его висят, как плети, больной ими не может двинуть, он мочится и ходит под
себя; беспомощный, как грудной ребенок, он лежит так дни, месяцы, годы, лежит до пролежней, и нет надежды, что когда-нибудь воротится прежнее…
Сказать кстати, право вскрывать умерших больных присвоили
себе, помимо клиник, и вообще все больницы, — присвоили совершенно самовольно, потому что закон им такого права не дает; обязательные вскрытия производятся
по закону только в судебно-медицинских целях.
Каждый день приносил с
собой такую массу новых, совершенно разнородных, но одинаково необходимых знаний, что голова шла кругом; заняты мы были с утра до вечера, не было времени читать не только что-либо постороннее, но даже
по той же медицине.
Но время шло, знания мои приумножались; был окончен пятый курс, уж начались выпускные экзамены, а я чувствовал
себя по-прежнему беспомощным и неумелым, не способным ни на какой сколько-нибудь самостоятельный шаг.
С каждым днем моей практики передо мною все настойчивее вставал вопрос:
по какому-то невероятному недоразумению я стал обладателем врачебного диплома, — имею ли я на этом основании право считать
себя врачом? И жизнь с каждым разом все убедительнее отвечала мне: нет, не имею!
Весь день я в тупом оцепенении пробродил
по улицам; я ни о чем не думал и только весь был охвачен ужасом и отчаянием. Иногда в сознании вдруг ярко вставала мысль: «да ведь я убил человека!» И тут нельзя было ничем обмануть
себя; дело не было бы яснее, если бы я прямо перерезал мальчику горло.
— Коллега, ведь это нечего же объяснять, это само
собою понятно, — сказал он
по окончании операции, — разрез нужно делать в самой середине трахеи, а вы каким-то образом ухитрились сделать его сбоку; и зачем вы сделали такой большой разрез?
— Зачем, зачем вы, доктор, не сказали?! — твердила женщина, плача и захлебываясь, безумно стуча
себе кулаком
по бедру. — Ведь мне теперь
по миру идти, злодей меня на улицу выгонит!
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был в университете, мне самому ни в чем не приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я на деле увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал
себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей
по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже не подозревают, что идут над пропастью, а я каждую минуту жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Но каждый человек судит
по тому, что испытывает на
себе; и знакомый мой говорит: «Ваше занятие для общества то же, что для человека галстук: галстук совершенно бесполезен, но ходить без него цивилизованному человеку неприлично; и он покорно платит за галстук деньги, и люди, приготовляющие галстуки, думают, что делают что-то нужное…»
В такие минуты меня охватывает стыд за
себя и за ту науку, которой я служу, за ту мелкость и убогость, с какою она осуждена проявлять
себя в жизни. В деревне ко мне однажды обратился за помощью мужик с одышкою. Все левое легкое у него оказалось сплошь пораженным крупозным воспалением. Я изумился, как мог он добрести до меня, и сказал ему, чтобы он немедленно
по приходе домой лег и не вставал.
Но вот я представляю
себе, что общественные условия в корне изменились. Каждый человек имеет возможность исполнять все предписания гигиены, каждому заболевшему мы в состоянии предоставить все, что только может потребовать врачебная наука. Будет ли,
по крайней мере, тогда наша работа несомненно плодотворна и свободна от противоречий?
Назавтра мальчик чувствует
себя лучше, — и глаза Екатерины Александровны смотрят на меня с ласкою и любовью. Вообще, еще не видя больного, я уж при входе безошибочно заключал об его состоянии
по глазам открывавшей мне дверь Екатерины Александровны: хуже больному — и лицо ее горит через силу сдерживаемою враждою ко мне; лучше — и глаза смотрят с такою ласкою!
Тяжелые больные особенно поучительны для врача; раньше я не понимал, как могут товарищи мои
по больнице всего охотнее брать
себе палаты с «интересными» труднобольными, я, напротив, всячески старался отделываться от таких больных; мне было тяжело смотреть на эти иссохшие тела с отслаивающимся мясом и загнивающею кровью, тяжело было встречаться с обращенными на тебя надеющимися взглядами, когда так ничтожно мало можешь помочь.
Поведение коммерсанта поразило меня и заставило сильно задуматься; оно было безобразно и бессмысленно, а между тем в основе его лежал именно тот возвышенный взгляд на врача, который целиком разделял и я.
По мнению коммерсанта, врач должен стыдиться — чего? Что ему нужно есть и одеваться и что он требует вознаграждения за свой труд! Врач может весь свой труд отдавать обществу даром, но кто же сами-то эти бескорыстные и самоотверженные люди, которые считают
себя вправе требовать этого от врача?
Поступок доктора Проценко был возмутителен, — об этом не может быть и спору; но ведь интересна и психология публики, горячо поаплодировавшей обвинительному приговору — и спокойно разошедшейся после этого
по домам; расходясь, она говорила о жестокосердном корыстолюбии врачей, но ей и в голову не пришло хоть грошом помочь тому бедняку, из-за которого был осужден д-р Проценко. Я представляю
себе, что этот бедняк умел логически и последовательно мыслить. Он подходит к первому из публики и говорит...
Заметка приведена мною совершенно точно; в ней так-таки и напечатано: «какая-то особенная привилегия» и «непонятный обычай».
По отношению к какому другому работнику повернется язык даже у того же г-на А. П-ва сказать, что отдыхать в праздники есть особенная привилегия, и не тревожить
себя по ночам — непонятный обычай?
По отношению к самому
себе г. А. П-в навряд ли нашел бы такой обычай особенно непонятным.
Заметка хроникера «Петербургской газеты» ценна тою наивною грубостью и прямотою, с которою она высказывает господствующий в публике взгляд на законность и необходимость закрепощения врачей. «Являются ли врачи безусловно свободными людьми, могущими располагать своим временем
по личному желанию?» Речь тут идет не о служащих врачах, которые, принимая выгоды и обеспечение службы, тем самым, конечно, отказываются от «безусловной свободы»; речь — о врачах вообще,
по отношению к которым люди самих
себя не считают связанными решительно ничем.
После пятилетнего ожидания я наконец получил в больнице жалованье в семьдесят пять рублей; на него и на неверный доход с частной практики я должен жить с женой и двумя детьми; вопросы о зимнем пальто, о покупке дров и найме няни — для меня тяжелые вопросы, из-за которых приходится мучительно ломать
себе голову и бегать
по ссудным кассам.
— Боже мой, боже мой, как жизнь скоро-то сломала! — с всхлипывающим вздохом произнесла женщина. — Я вам скажу, господин доктор, ведь он нисколько
себя не жалеет; как жил-то? Придет с работы, сейчас за книги, всю ночь сидит или
по делам бегает… Ведь на одного человека ему силы отпущено, не на двух!..
На рогожных фабриках у нас рабочему ставится условием не просить
по городу милостыни, женщина-работница принуждена у нас отдавать
себя мастеру, быть проституткой, за одно право иметь работу…
Неточные совпадения
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал
себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней, к
себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей
по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Татьяна в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый
по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за
собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Бьет
себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников.