Неточные совпадения
Впоследствии мне
пришлось убедиться, что и большинство людей имеет
не менее младенческое представление обо всем, что находится перед их глазами, и это их
не тяготит.
Действительно, некоторые из товарищей довольно долго
не могли привыкнуть к виду анатомического театра, наполненного ободранными трупами с мутными глазами, оскаленными зубами и скрюченными пальцами; одному товарищу
пришлось даже перейти из-за этого на другой факультет: он стал страдать галлюцинациями, и ему казалось по ночам, что из всех углов комнаты к нему ползут окровавленные руки, ноги и головы.
Он вел вперед осторожно и неуклонно,
не оставляя без тщательной проверки самой ничтожной мелочи, строго контролируя каждый шаг опытом и наблюдением: и то, что в этом пути было пройдено, было пройдено окончательно, возможности
не было, что
придется воротиться назад.
С непривычки это было очень трудно, и внимание постоянно двоилось;
приходилось убеждать себя, что ведь это
не мне больно, что ведь я совершенно здоров, а больно другому.
Они
не могут заплатить за лечение деньгами, и им
приходится платить за него своим телом.
Мне то и дело
приходилось становиться в тупик перед самыми простыми вещами, я
не знал и
не умел делать того, что знает любая больничная сиделка.
У оперированной образовался дифтерит раны. Повязку
приходилось менять два раза в день, температура все время была около сорока. В громадной гноящейся воронке раны трубка
не могла держаться плотно;
приходилось туго тампонировать вокруг нее марлею, и тем
не менее трубка держалась плохо. Перевязки делал Стратонов.
Как же в данном случае следует поступать? Ведь я
не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но что было бы, если бы так поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему
приходится переживать, когда он дает оперировать молодому врачу: «Нельзя
не дать, — нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и гляди, заедет ножом черт знает куда?!»
От вопросов, спутанных и тяжелых, на которые
не знаешь, как ответить, перед которыми останавливаешься в полной беспомощности, мне
приходится теперь перейти к вопросу, на который возможен только один, совершенно определенный, ответ. Здесь грубо и сознательно
не хотят ведаться с человеком, приносимым в жертву науке, —
Я ограничусь при этом одною лишь областью венерических болезней; несмотря на щекотливость предмета, мне
приходится остановиться именно на этой области, потому что она особенно богата такого рода фактами: дело в том, что венерические болезни составляют специальный удел людей и ни одна из них
не прививается животным; поэтому многие вопросы, которые в других отраслях медицины решаются животными прививками, в венерологии могут быть решены только прививкою людям.
Теперь мне следовало бы перейти к прививкам мягкой язвы, но на них я останавливаться
не буду; во-первых, прививки эти по своим последствиям сравнительно невинны; исследователь привьет больному язву на плечо, бедро или живот и через неделю залечит; во-вторых, прививки мягкой язвы так многочисленны, что описанию их
пришлось бы посвятить несколько печатных листов; такие прививки делали Гунтер, Рикор, Ролле, Бюзене, Надо, Кюллерье, Линдвурм, де-Лука, Маннино, В. Бек, Штраус, Гюббенет, Бэреншпрунг, Дюкре, Крефтинг, Спичка и многие, многие другие.
Наша врачебная наука в теперешнем ее состоянии очень совершенна; мы многого
не знаем и
не понимаем, во многом принуждены блуждать ощупью. А дело
приходится иметь со здоровьем и жизнью человека… Уж на последних курсах университета мне понемногу стало выясняться, на какой тяжелый, скользкий и опасный путь обрекает нас несовершенство нашей науки. Однажды наш профессор-гинеколог пришел в аудиторию хмурый и расстроенный.
Меня пригласили к больному ребенку; он лихорадил, никаких определенных жалоб и симптомов
не было,
приходилось подождать выяснения болезни. Я
не хотел прописать «ut aliquid fiat», я сказал матери, что следует принять такие-то гигиенические меры, а лекарств пока
не нужно. У ребенка развилось воспаление мозговых оболочек, он умер. И мать стала горько клясть меня в его смерти, потому что я
не поспешил вовремя «перервать» его болезнь.
Везде, на каждом шагу,
приходится быть актером; особенно это необходимо потому, что болезнь излечивается
не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по отношению к пациентам, обращающимся ко мне в первый раз; я видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе
не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Медицина есть наука о лечении людей. Так оно выходило по книгам, так выходило и по тому, что мы видели в университетских клиниках. Но в жизни оказывалось, что медицина есть наука о лечении одних лишь богатых и свободных людей. По отношению ко всем остальным она являлась лишь теоретическою наукою о том, как можно было бы вылечить их, если бы они были богаты и свободны; а то, что за отсутствием последнего
приходилось им предлагать на деле, было
не чем иным, как самым бесстыдным поруганием медицины.
Назавтра мне
пришлось употребить все усилия воли, чтобы заставить себя пойти. Звонясь, я дрожал от негодования, готовясь встретить эту бессмысленную,
не заслуженную мною ненависть со стороны людей, для которых я делал все, что мог.
По законам вестготов, врач, у которого умер больной, немедленно выдавался родственникам умершего, «чтоб они имели возможность сделать с ним, что хотят». И в настоящее время многие и многие вздохнули бы по этому благодетельному закону: тогда прямо и верно можно было бы достигать того, к чему теперь
приходится стремиться
не всегда надежными путями.
Я ответил, что покамест наверное ничего еще нельзя сказать, что кризис будет дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь
не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы на все. Мне
приходилось посещать больного раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить меня.
Да,
не нужно ничего принимать к сердцу, нужно стоять выше страданий, отчаяния, ненависти, смотреть на каждого больного как на невменяемого, от которого ничего
не оскорбительно. Выработается такое отношение, — и я хладнокровно пойду к тому машинисту, о котором я рассказывал в прошлой главе, и меня
не остановит у порога мысль о незаслуженной ненависти, которая меня там ждет. И часто-часто
приходится повторять себе: «Нужно выработать безразличие!» Но это так трудно…
Грешный человек,
не мог ехать, —
пришлось бы больничному мужику взваливать меня на телегу…
Деревня, действительно, гибнет и вырождается,
не зная врачебной помощи. Но неужели причина этого лежит в том, что у нас мало врачей? Половина русского населения ходит в лаптях, — неужели это оттого, что у нас мало сапожников? Увеличивайте число сапожников без конца — в результате получится лишь одно: самим сапожникам
придется ходить в лаптях, а кто ходил в лаптях, тот и будет продолжать ходить в них.
Неточные совпадения
Если бы даже
пришлось вести дело с дураками круглыми, он бы и тут
не вдруг начал.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае
не должен ссориться с своим героем: еще
не мало пути и дороги
придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это
не безделица.
Досада ли на то, что вот
не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и
приходится оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ?
— Нехорошо, нехорошо, — сказал Собакевич, покачав головою. — Вы посудите, Иван Григорьевич: пятый десяток живу, ни разу
не был болен; хоть бы горло заболело, веред или чирей выскочил… Нет,
не к добру! когда-нибудь
придется поплатиться за это. — Тут Собакевич погрузился в меланхолию.
— Он к тому
не допустит, он сам приедет, — сказал Чичиков, и в то же время подумал в себе: «Генералы
пришлись, однако же, кстати; между тем ведь язык совершенно взболтнул сдуру».