Неточные совпадения
Действительно, некоторые из товарищей довольно долго не могли привыкнуть к виду анатомического театра, наполненного ободранными трупами с мутными глазами, оскаленными зубами и скрюченными пальцами; одному товарищу пришлось даже перейти из-за этого
на другой факультет: он стал страдать галлюцинациями, и ему казалось по ночам, что из всех углов комнаты к нему ползут окровавленные руки, ноги и
головы.
Больной был мужик громадного роста, плотный и мускулистый, с загорелым лицом; весь облитый потом, с губами, перекошенными от безумной боли, он лежал
на спине, ворочая глазами; при малейшем шуме, при звонке конки
на улице или стуке двери внизу больной начинал медленно выгибаться: затылок его сводило назад, челюсти судорожно впивались одна в другую, так что зубы трещали, и страшная, длительная судорога спинных мышц приподнимала его тело с постели; от
головы во все стороны расходилось по подушке мокрое пятно от пота.
Однажды летом я был
на вскрытии девочки, умершей от крупозного воспаления легких. Большинство товарищей разъехалось
на каникулы, присутствовали только ординатор и я. Служитель огромного роста, с черной бородой, вскрыл труп и вынул органы. Умершая лежала с запрокинутою назад
головою, широко зияя окровавленною грудобрюшною полостью;
на белом мраморе стола, в лужах алой крови, темнели внутренности. Прозектор разрезывал
на деревянной дощечке правое легкое.
Ведь необходимо каждого больного,
на что бы он ни жаловался, исследовать с
головы до ног — это нам не уставали твердить все наши профессора.
Характерно также то, что в своем распознавании я остановился
на самой редкой из всех болезней, которые можно было предположить. И в моей практике это было не единичным случаем: кишечные колики я принимал за начинающийся перитонит; где был геморрой, я открывал рак прямой кишки и т. п. Я был очень мало знаком с обыкновенными болезнями, — мне прежде всего приходила в
голову мысль о виденных мною в клиниках самых тяжелых, редких и «интересных» случаях.
Приезжаю
на следующий день, вхожу к больной. Она даже не пошевельнулась при моем приходе; наконец неохотно повернула ко мне
голову; лицо ее спалось, под глазами были синие круги.
Мальчик лежал
на спине, поворотив
голову набок, и непрерывно стонал: в правой надключичной ямке, ниже первоначальной опухоли, краснела большая новая опухоль.
Когда, усталый и разбитый, я возвращался домой после бессонного дежурства и ломал себе
голову, чего бы попитательнее купить себе
на восемь копеек для обеда, меня охватывали злоба и отчаяние: неужели за весь свой труд я не имею права быть хоть сытым?
«Я требую, — писал в 1874 году известный немецкий хирург Лангенбек, — чтобы всякий врач, призванный
на поле сражения, обладал оперативною техникою настолько же в совершенстве, насколько боевые солдаты владеют военным оружием…» Кому, действительно, может прийти в
голову послать в битву солдат, которые никогда не держали в руках ружья, а только видели, как стреляют другие? А между тем врачи повсюду идут не только
на поле сражения, а и вообще в жизнь неловкими рекрутами, не знающими, как взяться за оружие.
Все 28 человек, у которых было сделано лишь частичное вырезывание щитовидной железы, были найдены совершенно здоровыми; из восемнадцати же человек, у которых была вырезана вся железа, здоровыми оказались только двое; остальные представляли своеобразный комплекс симптомов, который Кохер характеризует следующим образом: «задержание роста, большая
голова, шишковатый нос, толстые губы, неуклюжее тело, неповоротливость мысли и языка при сильной мускулатуре, — все это с несомненностью указывает
на близкое родство описываемого страдания с идиотизмом и кретинизмом».
Самка, Джильда, более робка; она бежит по полу, неуклюже поджимая зад и трусливо поглядывая
на меня; я чуть пошевельнусь, — она поворачивается и сломя
голову мчится обратно в клетку.
Я отнимаю пробку. Степка огорченно оглядывается. Но вот глаза его оживились, он вскакивает
на подоконник и издает свое изумленное «у-у!».
На улице стоит извозчик; Степка, вытянув
голову, с жадным любопытством таращит глаза
на лошадь. Я поглажу его, — он нетерпеливо отведет ручонкой мою руку, поправится
на подоконнике и продолжает глазеть
на лошадь. Пробежит по улице собака. Степка весь встрепенется, волосы
на шее и спине взъерошатся, глаза беспокойно забегают.
Если хирург удалит ножом сто атером
на волосистой части
головы, то — я осмеливаюсь утверждать — один или двое из его оперируемых умрут.
И в шесть часов утра, и в одиннадцать часов ночи я вижу в окошко склоненную над сапогом стриженую
голову Васьки, а кругом него — таких же зеленых и худых мальчиков и подмастерьев; маленькая керосиновая лампа тускло горит над их
головами, из окна тянет
на улицу густою, прелою вонью, от которой мутит в груди.
На Огненной Земле Дарвин видел с корабля женщину, кормившую грудью ребенка; она подошла к судну и оставалась
на месте единственно из любопытства, а между тем мокрый снег, падая, таял
на ее
голой груди и
на теле ее
голого малютки.
На той же Огненной Земле Дарвин и его спутники, хорошо укутанные, жались к пылавшему костру и все-таки зябли, а
голые дикари, сидя поодаль от костра, обливались потом.
Мальчик, с синим, неподвижным лицом, дышит часто и хрипло, пульс почти не прощупывается. Я кончаю исследование, поднимаю
голову, — и из полумрака комнаты
на меня жадно смотрят те же безумные, грозные глаза матери.
Нам долго пришлось дожидаться; прием был громадный. Наконец мы вошли в кабинет. Профессор с веселым, равнодушным лицом стал расспрашивать сестру;
на каждый ее ответ он кивал
головой и говорил: «Прекрасно!» Потом сел писать рецепт.
Он ввел меня в спальню.
На широкой двуспальной кровати, согнувшись,
головою к стене, неподвижно лежала молодая женщина. Я взялся за пульс, — рука была холодна и тяжела, пульса не было; я положил молодую женщину
на спину, посмотрел глаз, выслушал сердце… Она была мертва. Я медленно выпрямился.
Он тяжело опустился
на стул и, раскачиваясь всем телом, схватился за
голову. Стоявшая у комода девушка в ночной кофте и вязаной юбке громко заплакала.
Недавно рано утром меня разбудили к больному, куда-то в один из пригородов Петербурга. Ночью я долго не мог заснуть, мною овладело странное состояние:
голова была тяжела и тупа, в глубине груди что-то нервно дрожало, и как будто все нервы тела превратились в туго натянутые струны; когда вдали раздавался свисток поезда
на вокзале или трещали обои, я болезненно вздрагивал, и сердце, словно оборвавшись, вдруг начинало быстро биться. Приняв бромистого натра, я, наконец, заснул; и вот через час меня разбудили.
После пятилетнего ожидания я наконец получил в больнице жалованье в семьдесят пять рублей;
на него и
на неверный доход с частной практики я должен жить с женой и двумя детьми; вопросы о зимнем пальто, о покупке дров и найме няни — для меня тяжелые вопросы, из-за которых приходится мучительно ломать себе
голову и бегать по ссудным кассам.
Но борьба, борьба широкая и коренная, невозможна, если
на знамени стоит
голый грош.
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой
головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
У нас теперь не то в предмете: // Мы лучше поспешим
на бал, // Куда стремглав в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги
на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили
голов // И дам и модных чудаков.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как
на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей
головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Он был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник
на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится
голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!