Неточные совпадения
Ужасно было не
только то, что существуют подобные муки; еще ужаснее было то,
как легко они приобретаются,
как мало гарантирован от них самый здоровый человек.
Какой из этого возможен выход, я решительно не знаю; я знаю
только, что медицина необходима, и иначе учиться нельзя, но я знаю также, что если бы нужда заставила мою жену или сестру очутиться в положении той больной у сифилидолога, то я сказал бы, что мне нет дела до медицинской школы и что нельзя так топтать личность человека
только потому, что он беден.
Как будто речь идет о неудавшемся химическом опыте, где вся суть
только в самой неудаче!
Каким образом из всего
только что описанного мог я сделать такое резкое и решительное заключение?
То, что в течение последнего курса я начинал сознавать все яснее, теперь встало предо мною во всей своей наготе: я, обладающий какими-то отрывочными, совершенно неусвоенными и непереваренными знаниями, привыкший
только смотреть и слушать, а отнюдь не действовать, не знающий,
как подступиться к больному, я — врач, к которому больные станут обращаться за помощью!
— Безусловно!.. Вы хотели, чтобы салициловый натр подействовал моментально, — это невозможно. Так быстро,
как вы желали, он не действует, но зато действует верно.
Только пока, во всяком случае, продолжайте принимать его.
Когда меня спрашивали,
какого вкуса будет прописываемое мною лекарство, я не знал, что ответить, потому что сам не
только никогда не пробовал его, но даже не видал.
Я говорил окружавшим: «Поставьте больному клизму, положите припарку» и боялся, чтоб меня не вздумали спросить: «А
как это нужно сделать?» Таких «мелочей» нам не показывали: ведь это — дело фельдшеров, сиделок, а врач должен
только отдать соответственное приказание.
Но, походив туда некоторое время, я убедился, что курсы эти немного дадут мне; дело велось там совсем так же,
как в университете: мы опять смотрели, смотрели — и
только; а смотрел я уж и без того достаточно.
«Я требую, — писал в 1874 году известный немецкий хирург Лангенбек, — чтобы всякий врач, призванный на поле сражения, обладал оперативною техникою настолько же в совершенстве, насколько боевые солдаты владеют военным оружием…» Кому, действительно, может прийти в голову послать в битву солдат, которые никогда не держали в руках ружья, а
только видели,
как стреляют другие? А между тем врачи повсюду идут не
только на поле сражения, а и вообще в жизнь неловкими рекрутами, не знающими,
как взяться за оружие.
Одних указаний здесь мало;
как бы мой руководитель ни был опытен, но главное все-таки я должен приобрести сам; оперировать твердо и уверенно может
только тот, кто имеет навык, а
как получить этот навык, если предварительно не оперировать, — хотя бы рукою нетвердою и неуверенною?
Девочка сидела на коленях у сиделки — бледная, с капельками пота на лбу, с выражением той страшной тоски,
какая бывает
только у задыхающихся людей.
Способность эту будет в состоянии дать ему
только долгая практика, тогда
как он должен был бы приобрести ее с самого начала, если бы его образование было лучше направлено.
Хотя он и находил надежды Петреску несколько преувеличенными, но не отрицал, что некоторые из его больных выздоровели именно
только благодаря примененному им способу Петреску; по мнению автора, способ этот можно бы рекомендовать
как последнее средство в тяжелых случаях у алкоголиков и стариков.
От вопросов, спутанных и тяжелых, на которые не знаешь,
как ответить, перед которыми останавливаешься в полной беспомощности, мне приходится теперь перейти к вопросу, на который возможен
только один, совершенно определенный, ответ. Здесь грубо и сознательно не хотят ведаться с человеком, приносимым в жертву науке, —
Так же,
как при первом моем знакомстве с медициной, меня теперь опять поразило бесконечное несовершенство ее диагностики, чрезвычайная шаткость и неуверенность всех ее показаний.
Только раньше я преисполнялся глубоким презрением к кому-то «им», которые создали такую плохую науку; теперь же ее несовершенство встало передо мною естественным и неизбежным фактом, но еще более тяжелым, чем прежде, потому что он наталкивался на жизнь.
Но
только я попробовал так действовать,
как тотчас же натолкнулся на разочарование.
Я думал, что для этого нужен
только известный уровень знаний и известная степень умственного развития; с этим я научусь медицине так же,
как всякой другой прикладной науке, напр., химическому анализу.
Уйти, взяться за
какое ни на есть другое дело, но
только не оставаться в этом ложном и преступном положении самозванца!
У больного запор, — нужно ему дать касторки; решился ли бы кто-нибудь приступить к такому лечению, если бы хоть подозревал о том, что иногда этим можно убить человека, что иногда,
как, напр., при свинцовой колике, запор можно устранить не касторкой, а
только… опием?
— Работаешь весь день, — машина стучит, пол под тобою трясется, ходишь,
как маятник. Устанешь с работы хуже собаки, а об еде и не думаешь. Все
только квас бы пил, а от квасу
какая сила? Живот наливаешь себе, больше ничего. Одна водочка
только и спасает: выпьешь рюмочку, — ну, и есть запросишь.
Мы изучаем и приобретаем очень ясное представление о том,
как действует на человека хроническое отравление свинцом, ртутью, фосфором,
как влияет на рост детей отсутствие света, воздуха и движения; мы узнаем, что из ста прядильщиков сорокалетний возраст у нас переходит
только девять человек, что из женщин, занятых при обработке волокнистых веществ, дольше сорока лет живет
только шесть процентов…
Ужасно и в то же время совершенно справедливо, когда женщину определяют
как «животное, по самой своей природе слабое и больное, пользующееся
только светлыми промежутками здоровья на фоне непрерывной болезни».
Культура подхватила нас на свои мягкие волны и несет вперед, не давая оглядываться по сторонам; мы отдаемся этим волнам и не замечаем,
как теряем в них одно за другим все имеющиеся у нас богатства; мы не
только не замечаем, — мы не хотим этого замечать: все наше внимание устремлено исключительно на наше самое ценное богатство — разум, влекущий нас вперед, в светлое царство культуры.
Я пошел домой за инструментами и перевязочным материалом… Боже мой,
какая нелепость! Целый месяц в двух шагах от нее была помощь, — и какое-то дикое, уродливое чувство загородило ей эту помощь, и
только теперь она решилась перешагнуть через преграду, — теперь, когда, может быть, уж слишком поздно…
Он с особенным удовольствием, казалось, настаивал на том, что девичья стыдливость есть
только остаток варварства и что нет ничего естественнее,
как то, чтоб еще не старый мужчина ощупывал молодую обнаженную девушку.
—
Как все у вас нежно и мягко выходит! — сказала больная, краснея и улыбаясь. — Право, я рада бы все время болеть,
только чтобы вы меня лечили.
Мне понятно,
как Пирогов, с его чутким, отзывчивым сердцем, мог позволить себе ту возмутительную выходку, о которой он рассказывает в своих воспоминаниях. «
Только однажды в моей практике, — пишет он, — я так грубо ошибся при исследовании больного, что, сделав камнесечение, не нашел в мочевом пузыре камня. Это случилось именно у робкого, богоязненного старика; раздосадованный на свою оплошность, я был так неделикатен, что измученного больного несколько раз послал к черту.
«
Как это вы бога не боитесь, — произнес он томным, умоляющим голосом, — и призываете нечистого злого духа, когда
только имя господне могло бы облегчить мои страдания!»
Мне становилось все противнее смотреть на это веселое, равнодушное лицо, слушать этот тон,
каким говорят
только с маленькими детьми. Ведь тут целая трагедия: полгода назад мать, случайно вошедши к сестре, вырвала из ее рук морфий, которым она хотела отравиться, чтоб не жить недужным паразитом… И вот этот противный тон, эта развязность, показывающая,
как мало дела всем посторонним до этой трагедии.
Если бы врач получал вознаграждение
только за успешное лечение, то, щадя свой труд, он не стал бы браться за лечение сколько-нибудь серьезной болезни, так
как поручиться за ее излечение он никогда не может.
—
Как вы слышали, на суде было с несомненностью доказано, что я беден и не имел средств заплатить врачу; вы легко догадаетесь, что мне нужно не
только лечиться, но и есть; дети мои тоже голодают… Потрудитесь дать мне рубля два-три.
А в ночь перед этим позвали на роды в Щегловку, делал поворот, воротился домой
как раз к приему,
только стакан чаю и успел выпить.
— Служба крайне тяжелая! — повторил он и снова замолчал. — В газетах пишут: «д-р Петров был пьян». Верно, я был пьян, и это очень нехорошо. Все вправе возмущаться. Но сами-то они, — ведь девяносто девять из них на сто весьма не прочь выпить, не раз бывают пьяны и в вину этого себе не ставят. Они
только не могут понять, что другому человеку ни одна минута его жизни не отдана в его полное распоряжение… А это, брат, ох,
как тяжело, — не дай бог никому!..
Упомянутая касса — касса взаимопомощи, и составляется из ежегодных взносов членов кассы, которые одни
только и имеют право на пособие. Общество, которому служат врачи, к этой кассе, разумеется, никакого касательства не имеет и не хочет иметь. Заражайтесь и калечьте себя на работе для нас, а раз вы выбыли из строя, то помогайте себе сами. Размеры назначенных пособий в приведенных выдержках говорят сами за себя,
какую помощь может оказывать своим членам касса.
Чуть светало. Я ехал на извозчике по пустынным темным улицам; в предрассветном тумане угрюмо дрожали гудки далеких заводов; было холодно и сыро; редкие огоньки сонно мигали в окнах. На душе было смутно и как-то жутко-пусто. Я вспомнил свое вчерашнее состояние, наблюдал теперешнюю разбитость — и с ужасом почувствовал, что я болен, болен тяжело и серьезно. Уж два последние года я замечал,
как у меня все больше выматываются нервы, но теперь
только ясно понял, до чего я дошел.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Бывало, пушка зоревая // Лишь
только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Едва
только ушел назад город,
как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям,
как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один,
как солнце, председатель.