Неточные совпадения
Снова и снова оборвется под этим взглядом осанна, и снова с содроганием, в неутоленном негодовании своем, просит
человек: «Неужели нельзя меня просто съесть, не
требуя от меня похвал тому, что меня съело?»
Слабая душа
требует «нравственного миропорядка»,
требует от суровой, аморальной жизни, чтобы зло шло к
человеку только за его вину.
На наших глазах один за другим отпадают все признаки, которые делают Диониса именно Дионисом. Вместо безвольного слияния с «Первоединым» Ницше страстно и настойчиво
требует теперь
от человека воли, действия, борьбы за свой собственный счет, призывает
людей к «верности земле», чтоб возвращен был земле ее смысл, чтоб
человек гордо нес на земле свою земную голову и делал дело земли. В «Рождении трагедии» возвратить дионисического
человека к делу земли мог только Аполлон своею «иллюзией».
Вера, при которой божество исходит непосредственно из жизни, — аполлоновская вера Гомера, Франциска Ассизского, Гёте, Толстого, Уолта Уитмена, Рабиндраната Тагора, — вера эта не
требует обязательно
от человека формального признания божества.
Здесь, именно здесь подражает Богу человек: Бог предоставил себе дело творенья, как высшее наслажденье, и
требует от человека также, чтобы он был творцом благоденствия и стройного теченья дел.
Философствование, как и всякое творчество,
требует от человека отваги: он должен оставить берег и пуститься в безвестное плаванье, результат не обеспечен, он может не вернуться на берег, потеряться, а то и погибнуть в волнах.
Действительно, путаница всех нравственных понятий такова, что беременность считается чем-то неприличным;
требуя от человека безусловного уважения к матери, какова бы она ни была, завешивают тайну рождения не из чувства уважения, внутренней скромности — а из приличия.
Я формулировал эту тему так, что не человек требует от Бога свободы, а Бог
требует от человека свободы и в этой свободе видит достоинство богоподобия человека.
Неточные совпадения
Петр Петрович не спеша вынул батистовый платок,
от которого понесло духами, и высморкался с видом хоть и добродетельного, но все же несколько оскорбленного в своем достоинстве
человека, и притом твердо решившегося
потребовать объяснений.
Илье Ильичу не нужно было пугаться так своего начальника, доброго и приятного в обхождении
человека: он никогда никому дурного не сделал, подчиненные были как нельзя более довольны и не желали лучшего. Никто никогда не слыхал
от него неприятного слова, ни крика, ни шуму; он никогда ничего не
требует, а все просит. Дело сделать — просит, в гости к себе — просит и под арест сесть — просит. Он никогда никому не сказал ты; всем вы: и одному чиновнику и всем вместе.
— Ты бы велел себя будить молотком по голове, буде крепко спишь, когда
люди тонут и
требуют от тебя помощи.
— Господа! — возгласил он с восторгом, искусно соединенным с печалью. — Чего можем
требовать мы,
люди,
от жизни, если даже боги наши глубоко несчастны? Если даже религии в их большинстве — есть религии страдающих богов — Диониса, Будды, Христа?
«Осталась где-то вне действительности, живет бредовым прошлым», — думал он, выходя на улицу. С удивлением и даже недоверием к себе он вдруг почувствовал, что десяток дней, прожитых вне Москвы, отодвинул его
от этого города и
от людей, подобных Татьяне, очень далеко. Это было странно и
требовало анализа. Это как бы намекало, что при некотором напряжении воли можно выйти из порочного круга действительности.