Неточные совпадения
Кириллов — детски
прекрасная, благородная душа, ясно и чисто звучащая на все светлое в жизни. Но его, как и всех других, «съела идея».
Человек обязан заявить своеволие, все на свете — «все равно», и «все хорошо». «Кто с голоду умрет, кто обидит и обесчестит девочку, — хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо, и кто не размозжит, и то хорошо. Все хорошо».
Да, страдание, страдание, страдание! Вот истинное бродило, очищающее и просветляющее жизнь. Вот что делает
человека прекрасным и высоким, вот что дает ему счастье.
Среди
прекрасного мира —
человек. Из души его тянутся живые корни в окружающую жизнь, раскидываются в ней и тесно сплетаются в ощущении непрерывного, целостного единства.
Чем сильнее в
человеке трепет жизни, чем больше у него счастья, тем выше и
прекраснее становится
человек, тем глубже и полнее понимает он «все, что стоит понимать в жизни».
Человек жалок и беспомощен, когда подходит к жизни с одним только умом, с кодексом его понятий, суждений и умозаключений. Так был бы беспомощен скрипач, который вышел бы играть хотя бы и с самым
прекрасным смычком, но без скрипки. Сущность жизни познается каким-то особенным путем, внеразумным. Есть способность к этому познанию, — и ум, как смычок, извлечет из него полные, живые, могущественные мелодии.
Но в таком случае: чем же отличается
человек от зверя? Только зверь свободно живет из себя, только зверь не ведает никакого долга, никаких дум о добре и смысле жизни. Не является ли для Толстого идеалом именно зверь —
прекрасный, свободный, цельно живущий древний зверь?
Толстой жадно любит жизнь «нутром и чревом», поэтому не может не любить «
прекрасного зверя» даже и в
человеке.
То самое начало, которое могуче питает «
прекрасного зверя», уродует и разрушает
человека.
Наше воспитание, уродливая наша жизнь, уродливая оценка добра и зла калечат изначально
прекрасную человеческую душу. Но все время ясно и призывно звучит в ней «непогрешимый, блаженный голос» и зовет
человека к великим радостям, таким близким и доступным.
Так именно, «куда-то порываясь и дрожа молодыми, красивыми телами», зовут к себе друг друга люди-жеребцы и люди-кобылы в зверином воображении нынешних жизнеописателей. Но для Толстого любовь
человека — нечто неизмеримо высшее, чем такая кобылиная любовь. И при напоминающем свете этой высшей любви «
прекрасный и свободный зверь» в
человеке, как мы это видели на Нехлюдове, принимает у Толстого формы грязного, поганого гада.
Темен и низмен в любви становится для Толстого
человек, когда в нем пробуждается «древний,
прекрасный и свободный зверь, громким кличем призывающий к себе самку».
Рядом и как будто в противоречие с этим Андрей радуется тому, что над ним остановились
люди. «Он желал только, чтобы эти
люди помогли ему и возвратили его к жизни, которая казалась ему столь
прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь».
И без конца гибнут всюду
люди, —
люди, созданные для счастья, полные таких
прекрасных, светлых возможностей.
Человек, — заключает Ницше, — это диссонанс в человеческом образе. Для возможности жить этому диссонансу требуется
прекрасная иллюзия, облекающая покровом красоты его собственное существо. Бытие и мир являются оправданными лишь в качестве эстетического феномена.
беспечно говорит Архилох. Существами совсем из другого мира должны представляться нам эти
люди, радостно, бодро и религиозно жившие среди
прекрасного мира, беззаботные к вечно нависшей над ними божественной угрозе и божественной несправедливости.
В пиршественных палатах князей и богачей, на рынке, в корчме или на деревенской улице в толпе мужиков и ремесленников, он пел о священной,
прекрасной жизни, о «легко живущих» богах, о
людях «с непреоборимым духом», гордо и твердо смотревших в лицо судьбе, о великой борьбе и великом преодолении страданий.
Самое высокое и самое
прекрасное, чем может
человек прославить бога, что он должен нести ему, — это собственная радость и счастье. Вот — основное положение аполлоновой религии. И чисто аполлоновскую, для нас такую чуждую мысль высказывает один поздний греческий писатель, географ Страбон, говоря так: «Хотя верно сказано, что
люди тогда наиболее подражают богам, когда совершают добрые дела, но еще правильнее было бы сказать, что
люди наиболее уподобляются богам, когда они счастливы».
Люди с радостным одушевлением шли в бой навстречу смерти, потому что смерть казалась им
прекрасною.
В основе всех этих разнообразных мифов лежит, всего вероятнее, факт чисто натуралистического характера — гибель растительности под влиянием зимних холодов.
Люди оплакивали смерть бога растительности, убитого чудовищами зимы. Приходило время — и бог воскресал в блеске весенней радости и преизбытка сил, и
люди восторженно приветствовали
прекрасного бога-жизненосца.
«Когда здоровая природа
человека действует, как целое, когда он чувствует себя в мире, как в одном великом,
прекрасном, достойном и ценном целом, когда гармоническое чувство благоденствия наполняет его чистым, свободным восхищением, — тогда мировое Целое, если бы оно могло ощущать само себя, возликовало бы, как достигшее своей цели, и изумилось бы вершине собственного становления и существа».
Неточные совпадения
Бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти, и все не похожи одна на другую, и все они, низкие и
прекрасные, вначале покорны
человеку и потом уже становятся страшными властелинами его.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней
прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые
люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Бывали примеры, что женщины влюблялись в таких
людей до безумия и не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов: [Эндимион —
прекрасный юноша из греческих мифов.] надобно отдать справедливость женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной; оттого-то, может быть,
люди, подобные Вернеру, так страстно любят женщин.
Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел
прекрасных молодых
людей, достойных лучшей участи и уезжавших отсюда прямо под венец…
Говорит он скоро и вычурно: он из тех
людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто
прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания.